Ещё немного поговорю о переводе.

В Inspiria — впервые на русском именно как цельный сборник — вышел «Ариэль» Сильвии Плат. Я бы, может, и не обратила бы на это внимание. И не потому, ладно, не только потому что у меня с Плат «всё сложно»™ — диссер по Теду Хьюзу оставил свой след, знаете ли. Просто Плат для меня из категории «высоко ценю, но не люблю».

В общем, заинтересовала меня Плат тут не сама по себе, а в свете перевода на русский. Дарья Лебедева подметила занятные расхождения между старыми (изданными в Литпамятниках) и новыми переводами и задалась вопросом: это новая трактовка или перевод без погружения в контекст?

У меня ответа нет. Зато, прочитав тот пост, я сразу вспомнила вот что. Есть у Плат — pardon my French — программное стихотворение “Lady Lazarus”. Существует несколько его вариантов на русском, но я хочу рассказать про перевод Виктора Леонидовича Топорова, великого и ужасного. Опубликован он в «Антологии американской поэзии» (1983) под заголовком «Восстающая из мёртвых». И там не только название, но и сам текст приближен к русскому (советскому тогда ещё!) читателю — в том числе через рифму, которой в оригинале практически нет. Топорову доставалось и достаётся до сих пор за его переводческие решения (ох, и не только за них), но мне кажется (уверена я быть не могу, конечно), что я примерно понимаю, почему он перевёл так, а не иначе.

С «жизнью и творчеством»™ Сильвии Плат Топоров, разумеется, был знаком. И, на мой взгляд, нашёл отличный способ «объяснить» их читателю. Когда читаешь «Восстающую из мёртвых», неизбежно вспоминаешь Цветаеву (это подмечает и Глеб Шульпяков во вступительном слове к переводу хьюзовских «Писем ко дню рождения») и даже немного Маяковского. Это ни в коем разе не знак равенства, это именно игра в ассоциации (и в интерпретацию, конечно, куда без этого).

Я — с улыбкою. Я — живучей
Кошки, которая Неминучей
Девять раз избегает. Мне

Тридцать. Это мой Номер Третий.
Что за причуда такая - не
Уцелевать раз в десятилетье?

Миллионы моих волокон.
Толпы выплюнувшихся из окон —
Поглазеть, как они меня

Развинтили и разрывают.
Это, знаете ли, стриптиз —
Оголительней не бывает.

Вот ведь какая штука. Если сопоставить перевод с оригиналом, то можно даже искренне (и справедливо) возмутиться — не та семантика, не те акценты (борцы с Топоровым могли и по меньшему поводу статью в толстый журнал забацать). Всё так, всё так, но ассоциативный путь даёт шанс читателю, незнакомому с Плат, понять её поэзию чуть лучше, возможно, даже заинтересоваться ею — и, пожалуйста, читать дальше и другие переводы, и оригинал.

Такой приём приближения называют «одомашниванием» (доместикацией, domestication, naturalising, Einbürgerung). Он не ограничивается превращением Гензеля и Гретель в каких-нибудь там Машу и Витю, а Бэггинса в Торбинса, его возможности гораздо шире, особенно в руках талантливого переводчика.

Хорош ли этот подход, нет ли — каждый решает для себя, кому что ближе. Спор об одомашнивании и остранении (отчуждении, foreignization, alienating, Verfremdung) вечен, как спор о верности и точности. Работает и то, и другое, а уж как — зависит от мастерства переводчика. Ну, и от «горизонта ожидания» читателя, конечно.