Пинтерестом мне часто заносит вариации шутейки на тему: «Заденешь писателя — умрёшь в его новой книге». Тоже мне, нашли чем пугать. Гораздо страшнее, если писатель оставит человека
ж и т ь в этой самой книге. Жить той жизнью, которая ему покажется эффектнее.
Анастасия Сопикова неоднократно напоминала читателям, что «Тоска по окраинам» — это вовсе не про неё, несмотря на совпадение имён и её фото на обложке. Вместе с тем, на своём канале она обмолвилась, что очень не хотела, чтобы книга попала в руки её родителям, но какой-то «добрый человек» им таки её подсунул, и родители, мягко скажем, были не рады.
Такая «нерадость» — штука в литературе нередкая. Я уже писала, как половина города обиделась на Фрэнка Маккорта за «Прах Анджелы». Обижались на Томаса Вулфа (ну, те, кто одолел «Взгляни на дом свой, ангел») и на — pardon my French — Кнаусгора (ну, те, кому не лень было читать шесть томов).
Вигдис Йорт честно придумала персонажам «Наследства» новые имена, но родные всё равно узнали себя и возмутились, что в романе с не самым лестным сюжетом даже семейные разговоры и письма воспроизведены дословно. Сестрице Йорт пришлось писать книжку-опровержение, но репутацию семейства это, кажется, не очень поправило.
Георгий Иванов в «Петербургских зимах» писал не столько о себе, сколько о «тусовочке», и в отличие от Михаила Кузмина, которому он в какой-то степени следовал, не заморачивался и не зашифровывал в героях реальных людей, а называл всех по именам. И читать о себе всем поименованным было не то чтобы приятно. Рассердились они здорово.
Литературоведы потом назовут это «беллетризованными мемуарами», а Нина Берберова в автобиографии сошлётся на то, что, мол, Иванов ещё в 20-е заявил ей, будто в «Зимах» «семьдесят пять процентов выдумки и двадцать пять — правды», и глазами похлопал, типа ачотакова.
В общем, Сопикова в хорошей такой компании со своей «Тоской», которая как бы про неё, но как бы и нет, как бы роман, но как бы и нет. Такого типа произведения не укладываются в аккуратненькую табличку Филиппа Лежёна, сверившись с которой мы можем сказать: О, вот это автобиография, а вот это уже роман.
Границы жанров в литературе всё больше размываются, и я уже как-то жаловалась, что я из тех, кто «испытывает жанровый пессимизм», и считаю, что в современной теории жанра чёрт ногу сломит, и лучше туда не лезть. Но периодически лезу, чего уж.
Термин «автофикшн», введённый Сержем Дубровским, чтобы, как считают некоторые, просто попиарить свой роман «Сын», вызвал зажигательные дискуссии среди литературоведов и неплохо прижился среди литераторов, а сейчас вот вновь обрёл популярность. При этом, следуя уже не Дубровскому, а его оппоненту Венсану Колонна, и, конечно, здорово упрощая его, можно сказать, что всё в каком-то смысле автофикшн — не может же автор полностью изъять себя из произведения.
Популярность автофикшна среди писателей, особенно «нарциссического склада», Колонна объяснял тем, что это «идеальный инструмент для захватывающего нас субъективного индивидуализма». Писал он об этом почти двадцать лет назад, а эти тенденции, похоже, только усиливаются.
Такое «олитературивание себя», пожалуй, весьма подходит пресловутой «прозе тридцатилетних», для которой характерны саморефлексия и порой чрезмерная фиксация на теме травмы (“one plot to rule them all”). Семья здесь — просто бездонный источник «вдохновения».
Не стану поминать Фрейда, перефразирую-ка лучше Барнса с его «Разумеется, всем любопытно, что будет делать Тед Хьюз, когда исчерпает запас животных».
Мне вот, например, любопытно, что будет делать, ну не знаю, Оксана Васякина, когда исчерпает запас родственников?
{продолжение следует}