Я тут обмолвилась, что «Протагонист» Аси Володиной мне не понравился. Впрочем, не настолько, чтобы выпустить на него кракена, и текст мой получается не холоден, не горяч, но уныло тёпл.

Как, пожалуй, и сама книга.

Без «греческой фишки» это будет что-то вроде «Всё из-за мистера Террапта» для ребят постарше. Ну, психологизм, да. Персонажи, говорящие не о погибшем, а, конечно, о себе да о себе — примерно как герои «Иранской конференции», слов много, но каждый о своём. И все лелеют свои маленькие и большие травмы. И все семьи на свой лад дисфункциональны. И у каждого будто бы найдётся повод поступить так же, как пресловутый «прыгунок». Юдоль скорби, чо.

Ближе к концу книги это сообщается прямым текстом: «Нет никаких нормальных людей. И семей нормальных нет. Есть просто люди и просто семьи. Каждый человек искалечен сам по себе».

Жалости и сочувствия никто из этих «калек» не вызывает. Если все по-своему несчастны, чего переживать-то. «Не мы такие, жизнь такая»™, о чём тут говорить.

А вот для поговорить весьма кстати приходится античная упаковка: она кратно увеличивает количество изящных интерпретаций, и, видимо, потому текст в неё и завернут. Мол, всё не просто так, всё глубоко и сложно, поглядите только. Но, кажется, как говорили афиняне, «это не имеет отношения к Дионису».

Я не античник, и, возможно, просто упускаю спрятанные в романе важные отсылки, но с позиции условного среднестатистического читателя мне видится, что греческую обёртку, не меняя текста, можно заменить, скажем на ирландскую. Ну правда. Вместо масок придумать, например, гейсы, вместо трагедий набрать эпиграфов из Уладского цикла, и оп, можно радостно накопать ещё сотни смыслов. Профит.

Если же принять правила игры в «античность», тут, конечно, невозможно не вспомнить про — pardon my French — дихотомию аполлонического и дионисийского. В «Протагонисте» мне видится явный перекос в сторону аполлонического. В плане упаковки, формы, структуры, системы персонажей всё, вроде бы, выстроено ладно и грамотно, но в этой истории о жизни как-то не хватает самой жизни. Впрочем и смерть здесь какая-то ненастоящая, будто «приходила к чьей-то канарейке»(с).