Я как-то писала об одеялке как щите и границе, цитируя Бориса Рыжего и Николая Минского, но обычно я просто дивлюсь пересечениям и ничего о них не рассказываю.
Но вот надысь со мной случилось внезапное озарение, тем более нелепое потому, что я чуть не наизусть знаю оба стихотворения. Тут не про общий мотив, а скорее о причудах (репродуктивной) рецепции, ибо речь о переводе.
У испанского поэта Лорки есть дивное стихотворение Lluvia, известное нам как не менее дивный «Дождь» в переводе Валентина Парнаха. У русского поэта Бальмонта в свою очередь имеется чудесная «Безглагольность». И вот когда я читаю стихотворение Бальмонта и перевод Лорки подряд, я неизбежно слышу отзвук одного в другом. Вот первые четверостишья, например:
Есть в дожде откровенье — потаённая нежность,
и старинная сладость примирённой дремоты,
пробуждается с ним безыскусная песня,
и трепещет душа усыплённой природы.
⠀
Есть в русской природе усталая нежность, Безмолвная боль затаённой печали, Безвыходность горя, безгласность, безбрежность, Холодная высь, уходящие дали.
Поэтический перевод — такая штука филигранная, и не в рабах и соперниках дело, конечно, просто дико сложно оставить поэта самим собой, чтобы при этом он стал близок тем, кто не говорит на его языке. Тут совершенно естественно, пожалуй, что родная поэзия порой служит переводчику мостом, по которому он и приводит иностранного поэта к своим читателям. Не калька, не подражание, а — pardon my French — вайб. Отзвук, дуновение чего-то знакомого. Шёпот, робкое дыхание, да.
Мне кажется, такие мосты могут возникать и неосознанно даже, и вот в контексте моего давешнего озарения мне страшно интересно: это Парнах нарочно «опёрся» на Бальмонта, с которым они, кажется, были даже и знакомы, или бальмонтова «Безглагольность» тихонько вошла в перевод сама, вслед за нежностью и печалью, что есть в стихотворении и Бальмонта, и Лорки?