У того, кто видел огромные пустые пространства в Лейпциге или Дрездене вместо старых городов, у того, кто шел в Роттердаме по красной светящейся линии, огораживающей линию бомбовых ударов - справа - ты умер, слева - ты жив, всегда возникает один и тот же вопрос: "Как они простили друг другу все это?". Ковровые бомбардировки, огненные штормы? Как они смогли снова вернуться к единой Европе - пусть и не совсем единой, но той, где люди свободно смешиваются друг с другом? Смеются друг с другом, свободно бродят, свободно говорят.
Вы помните? - спросил я своего старого немецкого друга. -Помним, - ответил он и перевел разговор на что-то другое. Я прислушивался к себе, я хорошо себя чувствовал в Германии, для меня немцы гораздо ближе и понятнее британцев. Но я помню, помню, помню, и память эта прорывалась на железных дорогах, которые - все те же, и станции часто те же, что и восемьдесят лет назад. Их же везли по этим же дорогам, мимо этих же станций. И я никогда не спрашиваю своего друга, своего давнишнего немецкого друга, где был его отец, где были его родственники восемьдесят лет назад. Не могу, нет сил это спросить.
Это жестокие раны. Именно сейчас они наносятся - жесточайшие, безрассудные. беспощадные. Но я вижу будущее. Будущее, в котором все - будут помнить, все - будут знать, но всё равно, рано или поздно, будут способны найти человеческую связь. Хотелось бы в этом поклясться, но кто же знает, насколько эти клятвы будут сильны?