Право, друзья, нечто особое кроется в начале всякой долгоиграющей франшизы.

Возьмём, к примеру, кинохоррор.

Холодный, издрогший лес «Пятницы, 13-го» (Friday the 13th), тот самый, где убийца ещё не Джейсон, или коридоры первых двух «Восставших из ада» (Hellraiser, 1987/1988), ранние синобиты и геометрические туманы, да и «Фантазм» (Phantasm, 1979) какой-нибудь с карликами-крадунами, словом, всякий начальный фильм не только про беременность успехом, но и во многом отличное от неё высказывание. Тот же «Кошмар на улице Вязов» (A Nightmare on Elm Street, 1984) – барочный, проточный, совершенно не американский по духу фильм, кэмповость которого, местами теперь выглядящая наивно, только усиливает эффект сломанной карусели, невозможной позиции.

Какая, чёрт побери, элегантная задумка – до сих пор вряд ли превзойдённая: и дольше ночи длится тьма, и не кончается проклятье. Ведь что такое традиционный сон литературы, искусства? Проекция ненадёжности, миниатюра дерзости, от которой тотчас отмахиваешься. Гоголь списывал на сны весь свой нутряной сюрреализм, и это было умелым оправданием: вот я заключаю в овальный медальон гротески и арабески, и они не претендуют на лужайку правды.

А Уэс Крэйвен взял и показал: если страх подлинен, бежать от него некуда. Даже в кровать.