К середине октября это превратилось в кошмар. А все из-за того, что моя школа переехала в новое здание с окнами во все стены…

Где-то через 15 минут после начала первого урока, в аккурат к концу новой темы, далеко далеко от школы появлялась задумчивая фигура. Так мог бы идти ветеран войны, тихо радуясь последним тёплым дням. Но это был не ветеран. Все знали, кому эта фигура принадлежит.

Дмитриев.

С этого мгновения урок можно было считать оконченным. Я до сих пор не знаю, какая тема могла бы отвлечь класс, прикованный к этому фатальному движению, как голова змеи к дудочке.

Учителя тоже знали. Наиболее честные давали в этот момент самостоятельное задание на 20 минут. Именно столько времени требовалось Дмитриеву, чтобы спуститься с горки, ненадолго пропасть из виду и снова появиться уже в несомненном своём обличии. Равномерно, как тысяча метрономов, как маятник Фуко Исакиевского собора, Дмитриев приближался к дверям школы.

То, что происходило в классе в этот момент, больше всего походило на кульминацию греческой трагедии с неотвратимой и всем известной развязкой.
Одна минута и 16 секунд требовались Дмитриеву, чтобы преодолеть пролёт первого этажа, и вот он, размытый огромными матовыми стёклами класса в коридор, появлялся в дальнем конце.

Так могла бы идти судьба.

Тень надвигалась, как грозовой фронт, как старость, как смерть, медленно поворачивалась ручка, и Дмитриев возникал на пороге без опозданий. Ровно за 5 минут до окончания урока.
— Можно войти? — этот вежливый вопрос стократно доказывал всему 6В, что ни в каких словах никогда не содержалось никакого смысла, ибо ничем нельзя было объяснить, как вежливые и интеллигентные люди, преподающие древнюю культуру и современную математику, могли прийти к этому дикому, непропорциональному и неистовому ответу на этот вежливый вопрос:

— ВООООООН!

Вопль катился по школьным коридорам, отскакивал от стен, добегал до столовой, звенел в огромных кастрюлях с надписью «второе блюдо», и повара понимающе покачивали головами: Дмитриев пришёл!

Дальше шли бесконечные родительские и классные собрания, на которых мужественный Дмитриев честно и спокойно отвечал на поставленные вопросы:

— Дмитриев, — восклицала классная, — почему ты опаздываешь?

— Встаю поздно, Татьяна Петровна, — глядел в парту Дмитриев.

— Что нужно сделать, Дмитриев, чтобы вставать раньше?!

— Ложится раньше, — давал Дмитриев этот и другие социально приемлемые ответы…

Дмитриев лгал. Он никогда никуда не опаздывал. Он просто жил. А жизнь никуда не опаздывает. Все поезда приходят строго по расписанию. А я тихо восхищался Дмитриевым. Уже тогда я понимал, что отношения Дмитриева с окружающим миром были устроены иначе, чем у остальных. А сейчас я разобрался окончательно — Дмитриев не признавал внешних причин.

— Кому надо, тот пусть учит уроки, — сипел Дмитриев на перемене, — вот Александру Сергеевичу надо, пусть и бежит свой кросс.

Конкретная причина что-либо делать («идти в школу потому что…», «отдавать долг потому что…», «здороваться с бабушкой потому что….») была для Дмитриева причиной этого не делать, по крайней мере до тех пор, пока внешнее «потому что» не было осознано самим Дмитриевым как СВОЕ, как необходимое.
Дмитриев был жив и оттого органически неспособен жить на чужих основаниях. Нужно приходить вовремя? Значит не нужно приходить вовремя. Нужно говорить правду? Значит не нужно говорить правду. На свой страх и риск он просеивал всю предыдущую культуру.

— Петрович, я понял, — шепнул он мне на дне рождения Олечки Козловой, — причина что-то делать, это причина этого не делать. Осади причины, и в наступившей тишине услышишь своё. Своё от нас не уйдёт. А чужое пусть сами делают. Понял?

Я тогда не понял. А сейчас понял.
Дмитриев был талантлив. Во многом. Поступил в институт. И даже немного поработал. Жениться не успел. К 33 годам он был уже законченный алкоголик. Может, чего не услышал в наступившей тишине?

Сегодня день рождения Жени Дмитриева, и я пишу это в память о человеке, начавшем думать слишком рано и невольно потребовавшего того же от остальных.