je dois te convaincre que ton sourire, il cache deux étoiles qui brillent en coins. j’confesse: chaque fois que j’essaie m’endormir elles me font encore pleurer de joie.
et chaque fois je rêve des petites étoiles en comprenant que j’n'en verrai jamais, bon dieu, je les ferais le Saint Graal, une chose sacrée qui doit être aimée.
your mind is singing lullabies to stars while I’m awake and listening to silence. I may have left too many tiny scars on your poor heart, but can you call it violence?
you’re talking to sweet angels, just like you. I hope your tender soul is feeling better. I hope your deepest eyes are still as blue as they were years ago, as far as I remember.
but everything still seems like the vague smoke, and all the things we did - well, they have vanished. these are my memories, although I start to choke. it comes from painful spot which wants them cherished.
я хотел бы забыть, как заснули дожди, как просы́палась нежность на холодный паркет. твое счастье ютилось у меня на груди, и неловко разбилось о гранитное «нет».
я хотел бы заснуть в зимней мягкости рук, я бы больше не думал, что мне нечем дышать. притупляются чувства и рождается звук, значит, лучше не стать, значит, нечего ждать.
если нужно тебе, то я буду таким, словно ты написала мой небрежный портрет. я бы жадно ловил в свою память штрихи. и копировал б каждый в твой новейший завет.
жаль, что я от тебя как и прежде далёк, ты услышишь мой голос, но не думай о нём. над оливковым морем розовеет восток, ветер нежит обломки - мой единственный дом.
отправляясь в полёт, будь готов, что никто не услышит твой волнующий плач меж забытых комет и планет. твой прерывистый смех в кислороде, которым ты дышишь, всё равно превратится к концу в абсолютное «нет».
пусть не снится тебе пресловутая клумба у дома, пусть не снится тебе ни отец, ни невеста, ни друг. холодна белизна твоих снов, не присущих другому, только матовый вакуум медленно делает круг.
ты вернёшься на Землю, но станешь другим человеком, уголки твоих губ гравитация вытянет вниз. ностальгически будешь бродить по унылым отсекам, что небесной темницей однажды вокруг собрались.
и о чём ты тоскуешь, никто не сумеет увидеть, и болезненней врежется в горло холодная нить, и ты сделаешь шаг по дороге к столичной орбите - невесомость последний разок на себе ощутить.
старый год убьёт надежду, гаснет за свечой свеча. ты в предпраздничной одежде, я в одежде палача. «с новым годом» длится долго: в голове салют, салют… свет холодных, словно Волга, глаз, что вновь меня убьют. нежный вальс твоих ладоней на стекле моей щеки. в фиолетовом поклоне замирает взгляд реки. у меня виски под маской горячéй. у тебя застыла краска на плече. бьют часы, смотрю пугливо, камертон гудит в висках. слов неловкие порывы остаются на губах.
на дне реки не слышно стонов мертвецов, и так бессмысленно раскрыты их глаза, что обвинений к ним не меньше, чем истцов. любой из них ни капли правды не сказал.
они - айтишники, буржуи, бурлаки, постмодернисты, некроманты, повара. и голоса их не слышны со дна реки, на них закончилась опасная игра.
но колесо сансары смелет их в муку, и местных рыб не будут крики их пугать. и много лиц ещё примерят на веку, и поле жизни попытаются вспахать.
