я растворяюсь и становлюсь образом, слышу запах ласковых рук, не понимая, что так же пахнут мои, изматываюсь до костей тактильным голодом, чтоб из-под век нули, нули, нули, я растираю артерии пальцами — на коже сахаром тает ожог, слова до аббревиатур упрямо сжимаются, и я жадно вдыхаю слог, чтобы решиться сказать что-то важное, размыть квадраты на шахматном поле, но исчезновение экипажа не вырежет новых волн на море, и птицам становится так совестно оплакивать нежить и нежить плач, у меня по прогнозу опять бессонница, подобная той, когда твой визави — палач.
вечная слава, короткая жизнь, взбитая пена, святая вода. в шею воткнулись стальные ножи, вьётся верёвка, сжимает узда.
он — моя самая сильная грусть, милость, немилость — то труд его рук. брось меня, брось меня в терновый куст, до его слуха не спешится звук пёсьего воя, колючих резцов, впившихся в холку, в соцветие лап.
эта улыбка скорее гонцов тёплые вести ему принесла б. ты посмотри, как я слаб.
Когда тьма придет, возьмешь ли с собою И пронесешь ли перелом Сквозь шесть лет в толпах, на шоссе, Где я обрел свой дом?
Что-то, что узнаю лишь Как поднимешь ты с земли С кирпичом в руке и блеском губ, Больным коленом, и
Если ты будешь тут, прожду всю ночь Или до взрыва в груди. Когда найдем наш путь во тьме Из страданий и вреда? Хочешь — можно и не ждать, Убеги со мной
С детства жутко от зеркал, Я в них вижу, кем бы стал: Каждый день пытаться выживать, Я собираю пазл, чтоб снова
Сокрушить пейзаж, Громкость музыки в ушах Мне, быть может, не нужна, Ты же глушишь звуки, и
Если ты будешь тут, прожду всю ночь Или до взрыва в груди. Когда найдем наш путь во тьме Из страданий и вреда? Хочешь — можно и не ждать, Убеги со мной
Не уходи, Не уходи, Не уходи!
Ведь если ты будешь тут, прожду всю ночь Или до взрыва в груди. Когда найдем наш путь во тьме Из страданий и вреда? Хочешь — можно и не ждать, Помни — можно и не ждать, Хочешь — можно и не ждать, Убеги со мной.
ты держишься за прошлое и иногда припоминаешь дни, когда мне было три или четыре, и в кризисе рассвета жизни я часто обижалась, топала ногой и говорила много гадостей, не понимая их значения. мне скоро двадцать лет. и мы с тобой к единому раскладу не пришли, и я всё так же топаю ногой, не понимая, как тебя понять. мне с трех до девятнадцати хотелось быть похожей на тебя, хотелось, чтоб меня так иногда любили, как тебя бесспорно любят, хотелось быть как ты: твой голос и глаза, твоя форма лица, твой разум, чувство хюгге. но я похожа больше на отца, а от тебя достались только руки.
и мы свернули каждая в свой мир, и это так нормально и безумно, я не должна расти в твоей тени, а ты хитришь, что я иду бесшумно. но в дни, когда беседы корпус хил, когда обиды кроются в углах,
на столике твоём мои стихи, а в моём паспорте шесть букв, что ты дала.
я во второй раз побывала на концерте «элли на маковом поле». если честно, эта исполнительница так вросла корнями в мой плейлист четыре года назад, что не отпускает его до сих пор. под её музыку я переживала первое расставание, влюбилась снова, и так по кругу несколько раз… и вышло, что её песни закрепились за моим собственным пониманием любви. ещё на первом концерте мне хотелось дать что-то взамен, ведь её музыка стала для меня невероятно важной. но тогда мне было нечего предложить. и сегодня, пусть и не лично, я передала Вике французский перевод песни «ближе» — с одного языка любви на другой. почему «ближе» — тому тоже есть объяснение: эта песня появилась в моей жизни в самый нужный момент. я даже не жалею, что не увидела реакции, не жалею, что концерт сильно задержали, что я приехала на него, как выяснилось, с температурой 37,6. я переживала волшебство. мне было хорошо.
и у меня была ещё одна мечта, связанная с концертами Вики, которая тоже сегодня исполнилась. но об этом я когда-нибудь напишу стихи.
если погода позволит, я стану мазком росы, сгустком запутанной боли, исследующим пустырь. перекочую из плача на щиколотки берёз, во поле ждёт неудача и вопли летят с полос. если погода позволит, то каплей с твоих кудрей стукнусь о тихое поле и вновь обернусь твоей. ночью грозы ожидая, той животворящей тьмы, светлой слезинкой растаю, границу времён размыв. и, распадаясь на соли, плескаться начну в бреду. если погода позволит, знай, я тебя здесь дождусь.
пронзительней глаз оленёнка, смелее белого рыцаря, лебединого пуха мягче, зачем ты плачешь? чей голос тебя обидел? не верь никому и себе — тем более. свобода впивается с болью.
стального меча острее, краше краденых вишен, ноктюрна чернее, хватит печали, слышишь? я знаю, как гнутся кости до треска и до отчаяния, выдохни, успокойся и пообещай мне
вслед за несущим бурю не ходить, если сердце не бьётся в диком больном созвучии, к пайолу своей ладьи прижаться лишь в крайнем случае, знать, что в туманном краю тоже стоит маяк, плыть строго на юг и не искать меня.
пятнышки крови на полотне словно две божьих коровки. или не божьих: кого-то нет в банке, в бутылке, в пробке. я намотала рассвет на ось: сахарно-розоватой пряжей к ногам моим полилось облако кавалькады. в облике херувима раны считать не легче, взгляды, идущие мимо, до скорой встречи.
II
заранее сердце верило в светлое, что впереди, но я разрывала намеренно нитей нечаянный штиль, и кто теперь победителем вышел, открыв свой лик? лёд по весне чувствителен, как журавлиный крик.
III
за всю мою беспомощность — прости, моя могила — лес, что, синь и мирен, несёт свой крест, намерившись спасти себя от неба, рвущегося шире; и за моё молчанье, что насквозь ссыпается, рассеиваясь на пол лирической поэзией — и врозь идёт тому, что я считаю правдой; и за январь прости, и за июнь, за вечность после нас и перед нами, клянусь, что я опять тебе спою, касаясь полутóнами-губами.