Хочется войти в комнату, а там:

Стол, за столом они. Белобрысый и ушастый, с синячной коленкой, возведенной ко столу из-за перекоса таза, хлебающий клюквенный кисель пацаненок. Ложкой алюминиевой, погнутой немножко, черпает, ест. Не успеет — давиться пленочкой, надо-то выхлебать за один присест. Или что скажет мама?

По левую руку от оного артритными пальцами кладет холодный картофель в тарелку дед. Поливает душистым маслом, и правда душистым, потому что запах душит, ни с чем не смешивается и не повторяется. Бьет по коленке, опусти мол, а коленка не опускается.

Слева от левого — домокрашенная блондинка, мягкие кудри, перламутр губ, золотой зуб, и застряла шелуха от семечки, палец испачкан в краске с газетного кулька. Только после работы пришла, даже обтереться не успела, как за стол прыгнула — супруг позвал, значит пора.

Там же, опираясь мясистой лопаткой о хрупкое стекло стенки — там за стеклом хрусталь до лучших времен, все никак не наступит, а сейчас накрыли всего-то из фабричного, даже не фарфор — отец первоупомянутого мальчишки с синячной коленкой, сын артритного и супруг блондинки. Щурит глаз, прицеливается. Говорит тост, мол чтобы были здоровы и счастливы, а кто не — пусть спит.

Хочется войти в комнату, а там эти и еще семь, чтобы было одиннадцать. И кончался бы день, и застолье бы было последнее.

И вообще, хочется картошки холодной на обед.