Как мифы хоронят своих жрецов
Виктор Семенихин для «Нового Века»
Замечательные русские историки XIX столетия создали образ живой России – не идеальной и не ущербной. И люди в той русской истории настоящие, не ходульные персонажи: дворяне – и отважные воины, и утонченные паразиты; крестьяне – и смиренные труженики, и лихие богохульники.

Наш XX век в нарративном изложении мифологичен. Плоская, вся в заплатах правда белых и красных, либералов и церковников невменяема и кособока. И философы, пусть и вкусившие от феноменологии, не принимают бытие таким, какое оно есть вне цеховых болей и ориентиров. Переживания чужака для них – жупел.

Противостоят этому «балаганчику» (по А. Блоку) историки П.В. Романов и С.А. Нефедов. Цитату Романова из его очерка «Власть и крестьянство» я однажды приводил. А это изумительная статья Нефедова о завязке революционных событий 1917 года – «Астория».

Кто виноват, кроме ненасытных и мстительных страстей, охвативших кичливые верхи и мстительные низы? Смог бы волевой и безжалостный правитель, будь он на месте Николая I, что-то изменить, или, своевольничая, правителю нужно идти в хвосте неизбежности, заодно с ней, впереди нее, но никак не против?

Однако хроника не увлекает идеологов, и вместо описательной части обществу предлагается тенденциозное решение – пресловутый историал, определяемый А.Г. Дугиным как ценностно-ориентированная история, проще говоря, выборка фактов под выгодную или понравившуюся кому-либо идею.

Концепцию историала Дугин унаследовал от Р. Генона – гуру традиционализма. Это выбор исследователя и мыслителя – (будто) осознанный. Гораздо чаще выбор происходит без рефлексии, напоминая реакции человека, погруженного в глубокую травму. По мнению психоаналитиков, ребёнок, строго наказанный родителями за посягательство на их авторитет (унизил взрослых, а те возмутились), и в зрелом возрасте не расстанется с мифами о святости того, что его кормит, поит и одевает, государства или корпорации, если, конечно, он не приспособленец и лицемер, будущий перебежчик.

И вот заново конструируется православная и патриотическая мифология (русский либеральный историал – ущемленность другого рода, тоже болезненная). Для этой мифологии церковь, которая способствовала демонтажу монархии, – жертва революции, не ее стряпчий и провокатор; православие, вопиюще выхолощенное расколом, – спаситель и скрепа, не ветхая идеологическая абстракция. Жрецы этого культа и в прошлом не принимали своего отчуждения от истории, что стоило им жизней, и теперь упорствуют в повторении лубочной традиции, мол, так на Руси заведено, что избранные Богом управители обильно думают и пекутся о низах, и тогда низы готовы претерпевать лишения и класть головы на поле боя за власть, – якобы такая она, русская духовность.

В исторической хронике изложенное – отстраненность от головотяпства, имманентная нам свобода, скорее вопрошающая, чем деятельная, которая тем не менее потакает мифотворчеству и произволу.

Полагаясь на миф (прикладной – не сакральный), злоупотребления выталкивают русскую свободу наружу – к бунту и революции.

Историал не был изобретен Геноном. Идеократы издревле строили ценностные системы. В наше время этим заняты конструктивизм и постмодерн, для которых существование первее сущности, категории метафизики изобличены как мертвецы, бинарные оппозиции лишены иерархии и смысла, и, значит – конструировать можно что угодно из чего угодно, в том числе номадическое общество туристов-кочевников без авторитетов и полиции (нравов).

Если кто-то в это верит, он не усвоил упреков М. Хайдеггера модернистскому мышлению (видимо, Ж. Делёз) и не замечает, что всё (да не всё) осмеявшему постмодернизму дано быть лишь благодаря (патриархальной – военной) гегемонии Запада над остальным миром, и когда гегемония закончится, исчезнет и мираж прогрессирующей вседозволенности.

С Западом – ясно. На что уповают жрецы русского духовного историала? «Слово и дело государево?» На росгвардейца в каждом смартфоне?

Надежные подпорки. Устойчивый миф.