«Кто мы и куда идём?» – 2
Виктор Семенихин для «Нового Века»
Привычный взгляд на нашу «особость» – мы родовое ставим выше личного, богомольны, косны, покорны властям. И даже современные (не ангажированные) исследователи, размечая шкалу ценностей, помнят в нас носителей «патриархальной духовности».

Отчего же для устроения государства были востребованы автократия и тоталитаризм? Жестокость и устрашение, надзор и цензура? Зачем по рукам, ногам и думам связывать тех, кто и без того, по исконной своей природе, ломая шапку, бьет челом и барину, и бюрократу?

Утверждение, что русский народ (нищенски) духовен (пренебрегает земным), безропотен (православное смирение), держится коллективистских начал (от общины и соборности), – это уязвимая истина, или недоразумение, однажды возникшее и (обманчиво) выгодное правящему сословию, из которого и выходили теоретики нашего «созерцательного» исторического типа (издревле русская философия лелеяла образ идеального «православного князя», и самоуглубление об идеал разбивалось). Это (чаще – подсознательный) страх признать, что зависимые (от настроения) люди в иной ситуации проявят свои подлинные качества, но тогда «господам теоретикам», бенефициарам покорности, придется несладко.

Подлинное – и в глубине, и на поверхности. Принятие христианства не было благостным, многие были крещены без спроса, и никакими усилиями не удалось искоренить «языческое» почитание Богородицы (берегинь, рожаниц) в ущерб монотеизму, «предметное» поклонение иконам и мощам, культ предков, – что сохраняется в православных ритуалах и праздниках. И раскол конца ХVII века, до него – спор иосифлян и нестяжателей, видимо, имеет истоки в целях и методах принятия Русью православия, в его мгновенном разделении на идеологическую (иерархия) и внутреннюю (от волхвов – православные старцы, духовидцы-старообрядцы) ипостаси. А вместо реформации у нас – атеизм.

Явления и факты нашей истории не согласуются с «воспоминаниями» о золотом тысячелетии: ереси и крамола, крестьянские и казачьи мятежи и войны, заселение беглецами Севера, Урала и Сибири, купцы и промышленники, помогавшие революционерам, и дворянство, низложившее императора.

XIX век, упреждая падение самодержавного государства, изобличил тщету «православия и народности». Поэты, писатели, драматурги и публицисты, повествуя о русском быте и характерах, убедились, что официальные ценности – грёза и поза. В них не верят и им не следуют ни высший свет, ни чиновники, ни купечество, ни мещане, ими своекорыстно пользуется духовенство, а разночинцы их презирают. Оказывается, православная обрядность и социальное послушание были притворством! В Бога верили единолично, счастья хотели для себя и близких, священников недолюбливали, власть ненавидели, – чтя старцев и юродивых, живущих сообразно преданию, чувствам и размышлениям.

И сейчас – тьма чиновников и пропагандистов, однако самозанятые не переводятся, мозги и капиталы утекают, «бюджетная элита» высмеивается; и сейчас – церковный бум, однако людей воцерковленных мало, – и это описание раболепного народа?

Воплощения чьих традиций ждут охранители? Староверов? Тех, кто бунтовал? Кто притворялся? Поборников анархизма и народничества? Советских граждан – разрушителей храмов, – а именно поколение «разрушителей» уничтожило фашизм, и их мы превозносим в День Победы.

Популяризаторы седой старины выдают за трепет перед власть имущими не вполне «западное» понимание нами свободы, нежелание тратить эмоции, мысли и досуг на политические и судебные дрязги. Хотя, разумеется, наше своеобразие этим не исчерпывается.

Идеология «патриархальной духовности», лишь частично отвечающая духу и чаяниям народа, уродующая инициативу и самоорганизацию, стихийный талант и личностное развитие, – эта идеология, конструирующая «компрадорскую сословность», обреченную на вырождение, неэффективна для настоящего и будущего России и провокативно опасна (если не забывать о неизбежно проявляемой народной субъектности).

Что же нам ближе – новый социализм или новый либерализм?