Тем временем в "Вопросах языкового родства" вышла первая часть моего исследования булгаро-пермских языковых связей.

Надо сказать, погружение в материал пермских языков серьёзно изменило моё представление о чувашской языковой истории. Ранее я всё же полагал, что чувашский язык как мы его знаем — это продукт послемонгольского времени, а то, что было до этого, можно без особых сомнений обобщить термином "волжско-булгарский" и этим ограничиться.

Теперь же стало очевидно, что уже в VIII-IX веках, которыми надёжно датируются ранние булгаро-пермские контакты, в Волго-Камском регионе существовали волжско-булгарские диалекты, претерпевшие ряд специфичных для чувашского языка инноваций. Эти говоры уместно называть "древнечувашскими". Параллельно существовали и волжско-булгарские говоры несколько более архаичного облика, откуда шёл трансфер культурной лексики в северо-западном направлении — прежде всего, в древнерусский язык, а также, по всей видимости, в марийский.

И если уже в столь ранний период отчётливо проявляются различия между волжско-булгарскими говорами "чувашского" и "нечувашского" типа, то под сомнением оказывается сама возможность того, что их дивергенция происходила в Волго-Камском регионе. Скорее это противопоставление существовало уже в степной зоне, откуда с конца VII века в несколько волн шло переселение булгар на север.