ПОЭТ ВЛАД МАЛЕНКО

Премьера

Песенка
Про любовь и дружбу
или
Куда делся олимпийский Мишка

Чудище было, ребята, Обло,
Но не стозевно, не лаяй…
(Мы допивали пиво под воблу,
У витькиного сарая).

Где-то уже к часу ночи ближе,
Все поминали Вовку…
И тут прямо с неба явился
рыжий
Медведь размером с хрущевку.

Со страху я водкой облил футболку
И сполз на траву, не скрою…
Медведь зацепился ухом за ёлку
И небо закрыл собою.

Подумали все мы: “Ну, вот и крышка!
Конец подобрался близкий…»
Но видя колечки на брюхе Мишки,
Опомнились: «Олимпийский!!!»

Обнявшись, отрыли «Киндзмараули»,
Смеялись по-детски звонко
И заново наш талисман надули
Насосом из Жигуленка!

Лети же, медведь,
У тебя ведь служба!
Лети, без огня и дыма
В свой сказочный лес,
где любовь и дружба,
Где Родина невредима!
29.7.25

Утюг и мясорубка
Басня

Средь сорочек, блуз и брюк
Жил да был один утюг...
Выводил на брюках стрелки,
Тем и сглаживал досуг.

На гладильной он доске
Коротал часы в тоске,
О жене мечтал украдкой
И о малом утюжке.

Удлинитель – старый друг
Разрешил проблему вдруг!
Познакомился на кухне
С мясорубкою утюг.

Он, влюбившись, мясорубку
Обещал свозить в Алупку,
И, добавив в мясо перца,
Предложил ей шнур и сердце.
От напора в мясорубке
Даже треснули две трубки.

Сделав фарш из хлебной корки,
Мясорубка говорит:
«Ты отечественной сборки,
Утюжиный инвалид.
И вообще, ты мне не пара!
Нет в носу дыры для пара,
В эбонитовом реле
Вечно стрелки на нуле.
Нет названья фирмы даже,
А гляди ж, и он туда же…

Вот мой будущий супруг -
Упакованный утюг!
Есть и надпись «Таиланд»…
Там где лейбл, там талант!

Он уж точно не битюг,
Он продвинутый утюг!
Так что ты, «жених», затухни
И ползи в чулан из кухни!»

Загрустил наш утюжок,
От расстройства брюки сжег -
Утюги почти как люди
И у них бывает шок.

Что же наша мясорубка,
Горделивая голубка?
Как живет она с дружком
Таиландским утюжком?

Пусть с коммерческою жилкой
Иностранец, да вот с вилкой
У него, увы, беда –
Не влезает никуда.

Утюжки!
Взглянув на губки,
Опасайтесь мясорубки!!!

2003

КИНОИСКУССТВО

По простыне, на которой сегодня мы спали
Бежит паровоз...
Люди в зале
Вскрикивают, поднимаются в страхе с мест.
Им кажется - паровоз их раздавит,
Дым им глаза раз'ест.

А мы с тобой в рубке.
Твои губы под стать красной юбке.
А в распахнутых настежь глазах
Сладкий ужас и страх.

Мари,
Когда-то были волшебные фонари,
А теперь, посмотри
Сквозь квадратную
прорезь в мир
И замри!

Гигантской цикадой стрекочет
Горячая пленка.
Как будто хочет
Порваться, где тонко...
Она извивается черным кольцом,
Чтобы стало начало концом,
Чтобы вновь паровоз приближался к перрону,
Когда я трону
Своей ладонью твои ресницы,
Чтобы к душе прикоснуться,
Ведь кино - это, если проснуться,
И понять, что тебе еще снится…

Кино - это когда с полотен Рембрандта
Женщины делают шаг обратно
К мужчинам, ждущим их в новом веке,
Когда реальность становится неким
Продолжением киносеанса
И такие ньюансы,
Как тень от вспорхнувшей птицы
На лице,
Или звук ресницы,
Упавшей в конце
Свидания
На подоконник железный
Приводит в движение все мироздание,
И наш паровоз над бездной,
Зависает.
А от падения вдруг спасает,
Вошедших в раж,
Внутри кадра монтаж...

Мне жаль.
Мне так жаль, Мари,
Что Москва и Париж
Проиграли войну Голливуду,
Что кино превратилось в приправу к блюду
Под названьем уикенд...
Что на экране все чаще не потолок, а паркет,
Отражающий то, что под юбкой,
Что из рук девочки хрупкой
Вместо бабочки
Выползла гусеница.
Что искусство кино,
Как красивая первокурсница
Которая не пошла на второй курс,
А узнала вкус
Ресторанов с шансоном-гарсоном,
И когда фальшивым мильоном
Прельстилась,
С собою прежней простилась.

Теперь покорно
Она верещагинские черепа попкорна
Засыпает в натренированный рот
И глядит на экран,
Где кино уходит, а не идет.

Но мы другие, Мари,
Ты ведь знаешь, что мы другие!
Тебе девятнадцать,
А я вернулся живым с войны.
Над головами у нас паруса тугие,
В карманах билеты на первый сеанс весны!

Солнце свои лучи достает из ножен,
Метит ими экран через наше окно.
Это фильм о любви, о нас, и о том, что можно
Поселиться как в доме, внутри своего кино.
2010

Из цикла «Театр поэтов. Корни»
1999 год
Влад Маленко
Иван Бортник
Хрен с майонезом…
Спектакль «Владимир Высоцкий»
Пенза

Буёк
(басня)
 
Большеголовый розовый буёк
Издерган был и очень одинок.
Он то и дело трясся над волной
И сам себе желал судьбы иной!
Буёк шептал: "Зачем веревка мне?
Навек я связан с камнем, что на дне
Лежит, как будто мертвый бегемот,
А я над ним болтаюсь целый год!
Я сын морей, я солнечный игрун!
Свободу дай скорее мне, Нептун!
Услышь меня!
Свободой награди!
Подкинь, веревку срежь! Освободи!"
 
И бог морей услышал вопль буйка,
Его схватили волны за бока,
Сорвали вмиг и бросили в поток.
Но...выкинут на берег был буёк,
Где вмиг его и сгнивший артишок,
Уборщик пляжа запихал в мешок.
А  дальше - больше:
Как больной на койку,
Попал буёк на грязную помойку,
Оттуда в переплавку 
и в огне
Он вспомнил о серебряной волне,
О том, 
как он блестел и прыгал ловко.
"О! Где мой камень?
Где моя веревка? -
Кричал буёк и 
Корчился без сил, -
Лишь с ними я буйком счастливым был!
Верёвке с камнем жизнью я обязан."
 
Лишь тот, друзья,  свободен, 
кто привязан.

Ты помнишь
в чёрном
воздухе надрез?
Лебяжий снег
посыпался в июле.
И первый
певчий вдруг
на час воскрес,
Когда все
караульные
уснули.
Он пел о том,
что вечен,
кто влюблён,
Что этот снег
идёт его
подошвам,
Что протяжённость
будущих времён -
Награда тем,
кто не закопан
в прошлом.
Я точно был уверен,
что не сплю
И обещал ему,
не веря чуду,
Что я поля
влюблённым постелю,
И завтра эту встречу
позабуду.

Июль - январь наоборот.
Смерть отменяется, однако?
И в том поможет перевод
Бориса Пастернака...

Клинок, верёвка, пистолет...
Пусть смерть уйдёт на повороте.
От-сочини слова, поэт!
Шекспир не против.

Он в лифте едет на восьмой
С врачом из скорой
И повторяет: «Боже мой!
Мы сдвинем горы!

У нас такое впереди!
Мы вколем Pfizer!
С кушетки встань и вон иди,
Мой Гамлет-Лазарь!”

Июль - январь наоборот.
Петух заплачет.
Поэт спелёнутый встаёт,
А как иначе?

Встаёт и видит двойника
На той кушетке.
Идут минуты и века,
Искрят розетки.

Стоят работники ГАИ.
На клумбах флоксы.
Полуфинальные бои
Идут по боксу.

Январь, июль… одно из двух
Для эпилога.
И тополиный этот пух,
Что снег, ей-богу…

Полвека минуло,
как сон,
Но равных не было талантов.
Быть иль не быть - вопрос решён.
Без вариантов.

2019-25

Здесь представлена последняя прижизненная фотография поэта Владимира Высоцкого

Правда

В тот день, когда герои сказки
Устали ждать добра
И, не поверив в светлую развязку,
Роняли на пол капли серебра.

В тот день, когда и сказочник мой сам
Чернила пил,
А детский волк свой синий хвост кусал,
И ангел хлопал крыльями без сил,

Подул ли Бог на ранку,
где как раз
Был русский свет,
Где кровь любимых наших запеклась
В краю святых берёз и
вечных бед,

Вдохнул ли Триединый
вновь тепло
В ту ледяную кровь?
Но вдруг проклятье разом утекло,
И место смерти
заняла любовь.

Я чтоб увидеть все на крышу влез,
Где облака касаются шатра.
И снова дети были до небес,
И сторожили сторожей ветра.
24.7.25

Дверь

А ты никогда не думал про нашу дверь?
Она отличает, кто человек, кто зверь…
Полночь в душе входящего, белый свет ли?
На этот вопрос ответят дверные петли.

Скрипучими враз становятся и сухими,
Если имеют дело с людьми плохими,
А для хороших, что к нашим дверям пришли
Они трубят победно, как журавли.

Можно я нашу дверь похвалю, пока
В ней остается прежним секрет замка,
И та же собачка кажет свой черный нос?
Я подберу ответ, не задав вопрос…

Дверь моя, дверь! Безлюдным дождям назло,
Ты не впускала ветер, храня тепло.
Ты кораблем бы стала, случись потоп.
Тройка недаром твой украшает лоб!

Дверь моя! Плотник молитву в тебя вшептал!
Жизнь - безоглядный прыжок с корабля на бал
И на корабль обратно, чтоб вечно так:
Семечко, дерево, ветер, пила, верстак…

Часто сквозь дверь пробивается солнца луч.
Эту железную скважину
любит ключ:
Входит в замок, как в замок Великий Князь,
Чувствуя с нашим домом крепкую связь.

Дверь же когда-то была высотой сосны.
Об этом она, раскрытая, видит сны,
Видит, как мальчик, которому пятый год,
Виснет на ручке и дверь его вдаль несет.

Шепчет он: «Ты мой трамвай, я твой нежный Ной!
Мама и папа лепили меня весной!»
Радиоточка за дверью шипит слегка.
Детский альбом Чайковского на века.

Лет через двести в наш дом угодит снаряд,
И ничего не останется, говорят,
Кроме слетевший вниз из квартиры «три»,
Кровью забрызганной нашей с тобой двери.

Дверь превратят в носилки и пару лет
Раненых будут втаскивать в лазарет.
Пальцы холодные тысячу раз рука
Вкладывать станет в ребристый проем замка.

Треснут носилки, развалятся на куски.
Ими растопят печку в часы тоски.
В комнате гулкой, в самый последний раз
Кого-то согреет дверь, как когда-то нас.

2011

Дожди сойдут по расписанию,
Их ждёт замужняя трава.
Любить - выпрашивать касания,
Не веря в громкие слова.

Рыдают скрипки бесполезные,
Идут дожди-призывники.
Я - муравей на тонком лезвии
Твоей нескошенной руки.

Я проиграл, я в небо прыгаю,
Лечу к тем звездочкам домой.
И мироздание великое
Полёт оплакивает мой.

Дожди целуют скатерть красную.
Навстречу с неба мне идут,
И я тебя, как Пасху праздную
Средь этих капель, трав, минут.
22.7.25

Дождик, дождик!
Тебя так соседи за чаем
расхваливали.
Ты сыграй мне сегодня
случайно
Сергея Рахманинова!
Солнце руку в перчатку упрячет,
черешню оплавивши,
А я мокрой кукушкой
замру, чтобы стать
твоей клавишей.
Ибо все мы - рояль:
Это чёрное поле привычное,
Эти снежные пальцы берёз
с обручальными птичками,
Это летнее небо,
от радости давшее
трещину,
Магазин у дороги,
в котором уставшая
женщина
Отпускает мне соль,
ворожа деревянными счётами,
И машины в брезенте
с торчащими вбок
пулемётами.

А времени рулон
уже надорван…
Коперник плачет,
Держит Землю слон.
Я в следующей жизни -
Белый ворон.
Со мной ведёт
беседу фараон:
Молчишь, поэт?
О чем сказать, Мессия?
О самом главном, что царит вокруг!
Нет времени. Вокруг одна Россия.
И Дух ее,
И Свет ее,
И Звук.

Не паркуйте, поэты,
любовь
у немытой
морковки!
Каждый свою дорогу
делает пусть от руки.
Я впервые увидел небо
на Маяковке.
Оттого и мои Маяки!

С Днём рождения, ВВ!

Смотрите и слушайте новую басню
ПОСЛЕДНИЙ ЧИТАТЕЛЬ

Ежи-скинхеды

Заглушив у пня мопеды,
Собрались ежи-скинхеды!

Друг, у друга сбрив иголки,
Стали злыми, будто волки,
И решили меж собой
Дать енотам смертный бой!

Мол, у них не там полоски
И хвосты чрезмерно броски!
Хорохорились ежи:
«Мы идем! Енот, дрожи!»

Их слова звучали колко,
А меж тем, два серых волка
Шли домой из гаражей
И заметили ежей…

Были ежики побриты,
Злость во взглядах
В лапках – биты,
Но волкам их грозный вид
Лишь удвоил аппетит!

И остались от скинхедов
Два прута и пара кедов…

Тут бы думать о морали
И вручать волкам медали,
Обращаться к ним на «Вы»
С уваженьем, но, увы…

Излупив ежей у елки,
За енотов взялись волки,
Затащили тех в кусты
Оторвали всем хвосты…
Перепало и кроту,
За его же доброту…

В раж, войдя, поднявши холки
Всех в лесу побили волки…

Каковы у них повадки,
Таковы у нас порядки…

2003

Гламурная креветка

Провинциальная креветка
Теперь гламурная кокетка.
Приемы, патти, съемки в «ню»,
Омары с крабами в меню,
Пять пар ненужных горных лыж,
Вояжи в Ниццу и Париж,
Дом в четырех км. От МКАД,
Широкий круг подруг-цикад,
Муж, чернокрылый короед,
- Владелец фабрик и газет.

Но овладел креветкой сплин,
Такой, что плакать в пору, блин!
Случилось все, прошу прощенья
От пьяной неги пресыщенья.

Психолог шмель шепнул на это:
«Влюбись! Найди жучка на лето!
Пыльца к цветку! Цветок на рыльце!
Сама собою растворится
Твоя тоска! Вперед же, детка!»
Шмеля послушалась креветка.

Душа ждала кого-нибудь!
И дождалась ведь, вот в чем суть!
Знакомьтесь: розовый инфант,
Кальмар Роман. Рок-музыкант.

И понеслось… Роман с Романом,
Певцом, поэтом, наркоманом,
Пожаром тайным запылал:
Общага, клуб, чердак, подвал…

Прознав о шашнях, короед
Решил попить пивка в обед,
И усмехнувшись, зло и криво,
Он заказал креветку к пиву.

(Недолго был в пыльце цветок!)
Ее нашли и… в кипяток!

Таков конфликт души и тела.
Читай трагедию «Отелло».

Птицы улепётывают кролем,
Насмерть заклевав речной гранит.
Где-то там, за вересковым полем
Моя память с удочкой стоит.

А над ней кружится нежный олух,
И покинув ледяной поток,
Золотые рыбки дней весёлых
Попадают в крашенный садок.

Вот и дом у самой речки прямо,
Синий ветер в комнате большой,
И склонилась молодая мама
Над моей смеющейся душой.

За окном у самого причала
Павел лето празднует с Петром...
Мы собрали клевер с одеяла
И уснули в облаке вдвоём.

Вот на небе раны ножевые,
Осень, горы, солнце в стороне...
И мои товарищи
живые
В пыльных нимбах мчатся на броне.

Вот весна ревнивая как слава,
Женщина, что сделана из глаз.
Рыба плещет, день приходит справа,
И творится жизнь в последний раз.

Моль и шарфик

На шарфик шерстяной
В шкафу присела моль.
Тот покраснел, промолвив: «Боже мой!
Вы, право, настоящая снежинка!»
И в нем любви задергалась пружинка.

«А ты, - моль широко раскрыла ротик, -
Меня во всем устраиваешь, котик!»
«Давай же посвятим друг другу лето! –
Воскликнул шарф, - с тобой не надо света!»

Он не заметил, что шубейка рядом,
Испуганным на моль смотрела взглядом,
А кофточка китайская из шелка,
Вниз уползала в состоянье шока…

Мой гардероб и так весьма был беден,
А тут еще и шарфик молью съеден.
Когда его я осенью узрел,
То вспомнил, как любил одну девицу,
Я ей читал стихи и песни пел,
Она же улетела с кем-то в Ниццу,
И я на кухне пил на брудершафт
С душою продырявленной,
как шарф.

Справедливости ищем отчаянно
Между крестиков, ноликов, звёзд…
Пётр Мелехов с Павлом Корчагиным -
Это наш Петропавловский пост.

За стеной упиваемся истиной.
Кровь чужая, что божья роса.
А над нами в одежде таинственной
Неделимые спят небеса.

Все ненужное сбито, отклеено,
Сожжено инфракрасным лучом:
Маяковский с поэмой о Ленине,
И Есенин Сергей с Пугачом…

Это мишино дело и борино
Процветает внутри префектур.
Вавилонская башня построена
Из спрессованных насмерть купюр.

Так гордимся мы зимними грозами,
Тем, что Бог нас всегда сторожит.
Пахнет в церкви лесными березами.
Под березами мусор лежит.

Разливается пламя вселенское,
Непонятна развязка кино.
Смотрит Родина в зеркало женское.
Видит в нем только небо одно.
13.7.25

- Стекло протёр и
свет убавил…
- Полнеба в облачной
крупе.
Ключи да очи -
Пётр и Павел
Стоят на первом КПП.

Земля дымится старой свалкой,
Сидят народы у стены,
И хоть с мигалкой ты,
хоть с палкой,
Тут все тревожны,
все равны.

Но умываясь ветром летним,
Дивятся смертные тому,
Что первый станет
вдруг последним,
А нищий входит к Самому.