У Ван Гога ухо-горло-нож. Сквозь академическую ложь Ржавой кистью тычется рассвет, И стрижёт пшеницу маг Винсент. Солнце с окровавленной губой Растворилось в дымке голубой, Божии коровы спят в траве, Волосы горят на голове
У Ван Гога. Ухо-горло-ночь. Родилась картина будто дочь. Замуж выходи за Эрмитаж, Чтоб Нева втекала в твой пейзаж, Чтобы слева плакал Поль Сезанн И тебя ночами осязал.
Клоуны по центру полотна: Белый с Рыжим - Солнце и Луна. В небесах, что встали на дыбы Пьют абсент из горла у судьбы! Пьют, поют, пьянеют, дождик льёт. Женщины к реке несут бельё, Смыть с пододеяльников печаль А над ними космос и февраль. Ты бесцельный снайпер, mon ami, Комнату душою задыми. Дым тот будет бесконечно густ. От искусства остаётся куст.
Маг Ван Гог разрезал белый свет. По его щекам течёт абсент. Он к утру прозрел до слепоты, И глаза раскрылись, как цветы.
В этот день между стёкол оса собралась зимовать. Примостилась, дрожащая, нежным крылом на кровать. И сама себе в ухо зззвенела без ззззла и обид: «Умереть понарошку нам осам сентябрь велит.» И уснула оса, ей приснился июль, будто рай: Женихи в зззолотистых плащах - хоть кого выбирай… Перламутровый воздух и туфельки в каплях росы - Вся бессмысленно-важная жизнь танцовщицы-осы: Наслаждаться, и жалить, в соперниц закачивать яд, строить кокон и в нем исполнять материнский обряд, Окрылять кавалеров, святые бесчинства творя, И уснув навсегда под остывшим стеклом сентября, Видеть лето, как сон, и торжественно верить всерьёз, что бескрылых людей любит меньше Создатель, чем оссссс…..
Упуская бабочку, понимает Набоков, что, по сути, осень - это сборщик налогов. И с девятым номером на футболке, как индейский костёр, отражаясь в Волге, мяч чеканит сентябрь, или чью-то тыкву. Ты люби все сильнее, Я не привыкну. Кто умеет прощать, избежит прощанья. Не затворов щелчки, а птенцов пищанье обещали нам тех берегов откосы. В парикмахерской солнцу отстригли косы. Каждый лист у ольхи - золотая рыбка, Удивляться и плакать умеет скрипка, вот и мы на мосту в невечернем свете Все стоим, как две цифры в осенней смете, ублажая расческами гладь речную. Два ноля к нам прибавятся скоро, чую! Да под песни цыган и хлопки просекко разведут нас по разным своим отсекам. Но пока мы стоим и горим щеками, будем осени этой платить щенками! Где над Яузой мостик дорогу сузил, все вжиматься в чугун, заплетаясь в узел, Целоваться последними рукавами вспоминая, как горлицы ликовали.
…До рождения света Родилась родившая свет На исходе лета И ради вечных лет…
Говорил один старец приехавшим на Афон: «Не кричите про любовь к стране своей в микрофон,- И добавлял, почуяв в воздухе запах серы,- Вообще избегайте слов про любовь и веру!
Не танцуйте во время войны, умоляю вас! Если это только не белый прощальный вальс. Не обсуждайте между рассольником и тефтелей Движение войск, подвиги и потери.
Отпускаю вам ваши стихи, Силой данной от Александра, Упавшего в снежные мхи У Чёрной реки возле белого сада.
А теперь идите на самую главную битву И просите у ветра радостную молитву
С криком железа, с плачем и с конским топотом,
Со буквой любви, которая только шепотом.
А когда обретёте одну такую на всех, Найдите поле, в котором и снег, и грех, Соберитесь на нем всей стаей, там где обрыв
И пойте вместе, глухо, глаза закрыв. Пойте долго, много дней или даже лет.
Первая буква осени - колесо. «О» - как Плещеево озеро, как Дюрсо. Мёртвой водой залечим следы войны, Ну, а живая останется для весны.
«С» - это месяц в тумане, в прохладной мгле. В утке яичко, в яичке игла, в игле, Этого года конец, но его исход - Лучшее, что принесёт високосный год.
«Е» - золотой иероглиф, калитка в сад. Смело открой, войди, не смотри назад. Видишь коня? Его цвет, будто рыжий чай. Дай ему яблоко, нА спину залезай.
Новое время скрыто в осенней «Н». Голые вётлы у речки встают с колен, Брызгают рыбы на них золотым вином. Все остальное забудется детскими сном.
«Н» выбегает замуж за мягкий знак, Пусть в этом мире неравенство и сквозняк, Пусть молодые боятся поехать в Крым. Чистый он, белый, размашистый. «Н» под ним. 11.9.24
«Когда Егору было одиноко, он вспоминал то Бродского, то Блока…»
Сегодня Егору-Игорю Летову исполнилось бы 60 лет.
Летов - красный обэриут Железного века, защитивший своей бескомпромиссной поэзией самое потерянное поколение, чьё взросление попало под каток 90-х.
Мне важно было поставить в Москве возле Есенин-центра именно такой памятник: Бродский с Блоком играют в шахматы буквами, а Летов присутствует и внимательно наблюдает… У меня была связь с Летовым через его старшего брата Сергея. Помню, в середине девяностых Сергей передал большой привет от Егора и сказал, что ему очень пришлась по душе моя баллада «Белые флаги».
…Флаги выцвели до белизны простынной. Повсюду в городе белые, белые флаги, Самое страшное, что никому не стыдно, Совесть как водка – выветрилась из фляги…
Этот горький выкрик про октябрь 93-го года потом воскреснет в таганском спектакле Николая Губенко, как память о ветрах, на которых держал свою честную гитару поэт, похожий на юродивых обэриутов и непохожий ни на кого.
