Иной раз замечаю, что есть некий импульс всеобщей неудовлетворенности, когда всякое нежное существо подвергается безжалостным пыткам в застенках оскаленного бытия.
"Стихи зеленой дамы" - посредственные тексты Натальи Поплавской. Она сестра великого поэта Бориса Поплавского. Ей огромный респект только за то, что она вызвала интерес к поэзии у брата. Поплавский восхищался сестрой, потому и стал сочинять стихи. Думаю, наркота в его жизни появилась по той же причине.
Жизнь у Натальи была куда интересней, чем ее стихи. От кокаиновой тусовки в Москве до смерти на Мадагаскаре.
Вот я выложил тексты, которые мало кем поняты, мало интересны кому-либо, потому что не похожи на те поэтические опусы, к которым так привык человек.
Очень легко стать известным поэтом, если одеваться как поэт, писать как поэт, крч, эксплуатировать ебучий шаблон. Ведь поэт эдакий скандалист, пьяница, странный человек, презирающий спокойную жизнь. Если девушка, то обязательно кокаиновая блядь, сочиняющая стихи зеленой дамы. У этой дамы обязательно сигарета и трансцендентный взгляд. О, а юноша обязательно с перегаром и пренебрежительным взглядом докуривает 3-ю сигарету подряд, пьет вотку из горлышка. И у пацана, и у бабы - черное пальто. У первого томик стихов Маяковского в кармане, а по вечерам он в полутьме читает "Смысл творчества" Бердяева. У девушки "засаленная" Ахматова в драной сумочке. Обе эти твари также пренебрегают гигиеной и хранят грязь под ногтями. Желудки испорчены кофе и вином.
Я вот эту всю историю в рот ебал. Будьте красивыми, будьте чистоплотными, высокомерными и непримиримыми. А если вам говорят, как должен вести себя поэт/писатель/музыкант, бейте в ебало. Если слабые, то просто уходите навсегда от таких поверхностных дряней.
Сорняки нужно вырывать с корнем. Следите за своим садом и держите его в чистоте.
я накричал на подушку и она задушила меня во сне превратила меня очнулся я подушкой на мне чужие головы потеют страшно очнуться подушкой помогите сделайте меня божьей коровкой я буду на небе кушать конфетки помогите я ребенок в теле подушки во мне перья и пот перья и пот я не курица я подушка сделайте меня божьей коровкой полети на небко кушай там конфетки помогите испуганной подушке
Ездил на фильм в спорте только девушки ваще угар всем советую если смех продлевает жизнь, то моя компания бессмертна Lone буду молодым Молодость даётся один раз и глупо тратить ее на одну учёбу Официант:-Здравствуйте вы будете заказывать столик? … Как мне больно не хочу ее потерять хочу ее даже чуть-чуть убить придушить Часто слышу пение неба сразу же ухожу в запой смех и песня и стихи пишу тени разговаривают занавесками как будто дневник записываю ты пил сегодня? да, коньяк после собеседования меня пугает твоя тяга к спиртному колхозная искренность молоко вымя если облизывать его, то ко мне придет осьминог трахать морских чудищ прекрасно особенно акулу олег акула лежал со мной в туберкулезном диспансере щас бы ширки говорил он щас бы блейзухи и ширки рвали резали трусы штаны и футболки в поисках соляги после удаления легкого у меня выросли усы о чем речь, приятель когда я умер не было никого
Автор на верном пути, если ему противно засаленное пространство литературы.
Автор реально удульт, если ему омерзительны хмурые ебальники трехподбородочных поэтов, бесконечно цитирующих Маяковского, лобызающих Драгомощенко.
Автор мудрый пон, если его выворачивает наизнанку от писателей, рассуждающих о культуре, о том, в каком упадке сейчас наша(а хули-то не моя?) литература. О каком упадке вы рассуждаете? Литература дышит запекшейся кровью погибших солдат, она наполняет грудь кислородом и, вздрагивая от эйфории, мечтает о прекрасном будущем и космосе, она переполнена желанием жить, а вы, пидорасы, без смущения дышите моей малиновой девочке в личико винным перегаром и подгнившими органами. Часами говорите о том, как вот-вот напишите великий роман, который обязательно изменит мир.
Хуй вам, суки.
Покидайте область литературы, стремитесь выйти из нее и выражайте внешнее пренебрежение ко всему писательскому миру. Распространите ваше внимание на те предметы и темы, которых поэзия или проза ранее не касались. Пишите о чем-то вовсе "не поэтичном", на первый взгляд. Только тогда вы расширите влияние искусства; тогда в искусстве возникнут новые смыслы, появится новая эстетика.
Напишите трогательную историю о глазированном сырке, братья. Тут божественного и кошмарного может быть больше, чем в произведениях Монастырского или Масодова. Ну, или кого вы там читаете или смотрите?
Человек будущего лишен сострадания и любви, поэтому все мечты современных людей о грядущем мире без войн - не имеют ничего общего с тем, что предстоит испытать слабым мира сего. Будет много крови, будет много слез, но никакой нежности не останется. Только беспощадные руки, сжимающие горло щепетильной морали, способны дотянуться до звезд.
Вот ты на юге, в Краснодаре. Прошелся по пивнухам, подрался с чурками на Красноармейской и попробовал теплокровную хуйврагамкубанскую бабу. Податливое тело и спирт вскружили тебе голову. Южная готика и кали-юга. Жуууть.
И вот оно – похмельное утро. Жара, блять!
Состояние сумрачное. Нервы навыпуск. Херувимы поют песни, от которых хочется плакать сквозь смех. А причина тряски? А это пришел пиздец эсхатологического масштаба. Надо похмеляться и очень быстро. Делаем все красиво и с поэтическим оттенком. Выпьем немного холодного пива, чтобы хоть как-то раздуплиться, умоем лицо и в путь. Начнем ритуал опохмела.
Едем на пересечение улиц Лукьяненко/Красных партизан. Там рядом храм с голубыми куполами. Заходим, ставим свечку за здравие любимой женщины, крестимся, пьем святую воду. Уходим.
Выходим из храма и вот - знатный и впечатляющий приход. Перекрестились и за коньяком. Мимо шаурмичных, «Пятерочки» и ларьков с фруктами…. Направляемся на улицу Азовская. Тут нас ждет божественная неуёмность и прощение. Наше благо прямо перед нами, рядом с дет.садом. Мы у магазина «СКАЗКА». Тут медлить не рекомендую, так как темные сущности, задержавшиеся в этой области хмурых грез, воплотились и теперь довольно агрессивны к приезжим. Заходим, берем коньяк. На вопросы не отвечаем. Прочь.
Коньяк – распятие и сомнение. Никакой вотки. Белая усмиряет трепетных ангелов, а сейчас ситуация другая и требует решительных действий. Шукшин писал, что коньяк пьют черти, но что этот черт сам понимал в ритуальном опохмеле? Так и заговориться можно до третьих петухов.
Двигаем мимо убитого здания «Скорой помощи» к гаражам, там граффити Платонова. Подле обычно собираются и пьют мормышки мегаханыги, но сейчас они вне нашего внимания. Делаем три глотка теплого коньяка и вспоминаем что-нибудь светлое. О матери всплакните или о друге покойном. Что я вспоминаю – не скажу. Личное и больное. И было в Москве. У нас тут голос юга, а не ЮАО.
Ладно, Платонову честь отдали. Двигаем дальше. Идем по железной дороге к Славянскому кладбищу, где похоронены цыгане и армяне. На многих надгробиях стихи. Читаем, думаем вообще о чем угодно. Антон Сексов писал, что на кладбище всякая мысль обретает ценность. Так вот и думаем о России, вспоминаем анекдот про один нюанс и на эйфории направляемся в центр.
Завершаем ритуал красивой девушкой, которая обязательно отвергнет наши высокие чувства или, проще говоря, не даст. Искать такую не потребуется, все как-нибудь само собой сойдется. Улыбнулись ей, она подмигнула и смутилась. И вот вы уже пьете пиво, шесть бокалов спустя ты читаешь ей стихи Губанова, потому что окончательно ебанулся от спирта и уже не в силах сдерживать литературные позывы. И вот ты уже бьешь кому-то в лицо, но вдруг замечаешь, что прекрасное создание исчезло. Ебли не будет, только вотка и, в рот он ебись, Губанов. И началось одиночество на бордюре.
Вот и неискушенность предательства. Теперь дожидаться рассвета, а утром все повторить. А пока ритуал завершен.
Я всегда ощущал на себе взгляд истории. Каждое действие, совершаемое мной, влияло на мир и людей вокруг неисправимо. Когда я говорил с кем-то, то уже видел, как слова мои произносят через много лет неизвестные мне персонажи. И это не от самолюбия или эгоизма пишу. Совершая действие, меняющее привычный ход вещей, я мало ощущаю своего участия в этом. Я - лишь веская причина для объективации чего-то страшного и великого. Признаюсь, угнетает.
И от чего такая патетика и хандра? Есть у меня люди для любви, есть и книги для чтения, а жизнью совсем не удовлетворен. И к тому же умереть не могу, когда мне хочется этого. Омерзительно от гнетущего фатализма. Удаляю Dark Souls, откладываю в сторону биографию Гумилева и покидаю город N. Заебало.
Луна воспаленная. Небо, Стекающее по щекам И где-то и где-то и где-то Рыба плещется. Там В глазах умирающей нежности В глазах краснощекой тоски В невыносимой небрежности Тлеют как ночь кусты Постылые сны полосою Косой изогнулись звезды Запить бы водку росой Или рассолом. Просто Взять – умереть. Не вынести Кассиопея спелости Воспаленной промежности Мультивселенской прелости И улыбнуться милому Аисту белокрылому Спеть ему песню как время и смерть и снег мерцали в теплых руках у той, что шептала Блока Пока ты рыдал в ногах
Все вокруг поет и пляшет Пашет папа огород Я кормлю котенка Яшу Тьму запихиваю в рот И становится кот Яша Злобным властелином тьмы Нет своих, чужих и наших Нету слов друзья и мы Яша перевоплощаясь В полугидру в полупса Нападает на отца Поедает его ноги Отгрызает пол-лица Отгрызает хуй и брюхо Яйца, голень и ступню Мне смешно, темно и глухо Знаю только букву «Ю» Кали-юга в чистом виде Смерти вам не избежать Подают гаввах в су-виде Яша продолжает жрать
Я умер и засмеялся. Просто большое стало малым, малое большим. Просто во всех членах уравнения бытия знак «да» заменился знаком «нет». Таинственная нить уводила меня в мир бытия, и я узнавал Вселенную внутри моего кровяного шарика. Я узнавал главное ядро своей мысли как величественное небо, в котором я нахожусь. Запах времени соединял меня с той работой, которой я не верил перед тем как потонул, увлеченный ее ничтожеством. Теперь она висела, пересеченная тучей, как громадная полоса неба, заключавшая текучие туманы, и воздух, и звездные кучи. Одна звездная куча светила, как открытый глаз атома. И я понял, что все остается по-старому, но только я смотрю на мир против течения. Я вишу как нетопырь своего собственного я. Я полетел к родным. Я бросал в них лоскуты бумаги, звенел по струнам. Заметив колокольчики, привязанные к ниткам, я дергал за нитку. Я настойчиво кричал «ау» из-под блюдечка, но никто мне не отвечал, тогда закрыл глаза крыльями и умер второй раз, прорыдав: как скорбен этот мир!
