В рубрике Lacunae № 199 НЛО опубликованы четыре части поэмы Тристана Тцара «Приблизительный человек» (1931) в переводе Ивана Курбакова. Поэма писалась во второй половине 1920-х годов, в период сближения Тцара с сюрреалистами и Андре Бретоном, и совсем не похожа на его дадаистские стихи и манифесты, с которыми более или менее знакома российская публика. Принципы автоматического письма подчинены здесь непрерывной текучей форме и сквозному сюжету — блужданию лирического «я» в поисках своей сущности по переходящим друг в друга ландшафтам и складкам, переполненным городам, cкорбным и карнавальным пустошам, по воображаемым пространствам грезы. Поэтическое «я» пластично и, мы бы сказали сегодня, фрактально: оно преображается в «ты» и «мы», претерпевает трансмутации, пересекает сновидческий пейзаж то в виде полета, то в виде падения, то в одиночестве, то в слиянии. Это «я» в точном смысле «приблизительное».
 
приблизительный человек как я как ты читающий как другие
пучок шумной плоти и эхо сознания
завершенного в единственном элементе воли твое имя
переносное впитываемое отполированное послушными изгибами
женских голосов
разные двусмысленности для удовольствия коммуникабельных групп
 
Исторический фон грозен. Приблизительный человек явлен на фоне последствий Первой мировой войны, антиколониальной борьбы, основополагающих для XX века научных открытий, переворотов в науках о духе и социологии и резонирующих с ними революций в искусстве. И если сюжет поэмы проходит одновременно как бы через «Восстание масс» Ортеги-и-Гассета и работы Юнга о психоанализе и алхимии, то само ее название перекликается — не может не перекликаться — с созданными гораздо позднее «Одномерным человеком» Маркузе и «Человеком без содержания» Агамбена. Лирический субъект Тцара приближает, улавливает и рассеивает, подобно линзе, ту конфигурацию знания и внутреннего опыта, утопической политики и отрицательной, исполненной сомнения в собственных основаниях эстетики, которая обнаружит и сполна проявит себя лишь к концу 1960-х годов.