Когда этих связей нет, каждый остаётся один на один с государством, и несогласие становится не политической позицией, а безумием одиночки. Именно поэтому молчат даже те, кто всё понимает. Не потому что трусы — а потому что разрушена сама среда, в которой молчание могло бы превратиться в голос, в разговор, в движение.


Лицом российской оппозиции стала Виктория Боня. Это не повод смеяться — это диагноз состояния публичного пространства. Когда живая политическая традиция уничтожена, вакуум заполняется случайными людьми с аудиторией. Кто-то мёртв. Остальные далеко. И вот — Боня.
 
Но ни Федотов, ни Струве, при всей своей трезвости, не были людьми отчаяния.

Федотов напоминал: русская история несёт в себе и другую традицию — Новгородское вече, земское самоуправление, общественное служение, которое давало таких людей, каких не ждёшь от народа, якобы генетически склонного к покорности.

Эта традиция подавлена — но не уничтожена. Советский режим казался вечным и рухнул. Крепостное право казалось естественным порядком вещей и было отменено. Сталинские репрессии получили реабилитацию и память. Системы, казавшиеся абсолютными, рушились всегда — и всегда находились люди, которые не молчали задолго до того, как рушиться стало безопасно.
Обыватель — это не приговор от рождения.

Это политический выбор. И как любой выбор, он имеет последствия. Победители пишут историю — но историю пишут и те, кто отказался молчать, даже когда за это платили дорого.
 
Codex Republica. Подписаться.

Декабрист