«112

Естественность христианства. Одна из самых популярных (особенно в неоязыческой среде) претензий к христианству состоит в том, что оно "противоестественно". Об этом писал еще Ницше:

"Христианская мораль – самая злостная форма воли ко лжи, настоящая Цирцея человечества: то, что его испортило. Не заблуждение как заблуждение ужасает меня в этом зрелище, – не тысячелетняя нехватка «доброй воли», дисциплины, приличия, мужества в духовном отношении, которая обнаруживается в его победе: меня ужасает отсутствие естественности, тот совершенно чудовищный факт, что сама противоестественность получила в качестве морали высочайшие почести и осталась висеть над человечеством как закон, как категорический императив!.. До такой степени ошибаться – не поодиночке, не каким-нибудь народом, но целым человечеством!.. Учат презирать самопервейшие инстинкты жизни; выдумали «душу», «дух», чтобы посрамить тело; в условии жизни, в половой любви, учат переживать нечто нечистое <...>".

В XIX веке можно было так думать. Можно было видеть в долговечности христианства лишь следствие "засилья попов" и верить в то, что как только официальную церковь оттеснят на обочину, вероучение сойдет с исторической арены.

Однако последний век показал ошибочность гипотезы о искусственной, внешней причине устойчивости христианской религии. Христианство абсолютно антихрупко и беспримерно адаптивно. И подходит каждому, кто захочет его воспринять: христианский гуманизм – пожалуйста, христианский национализм – получите-распишитесь, христианский социализм – берите два. И никаким внешним диктатом сие не объяснить.

Можно ли назвать мировоззрение, которое откликается самым разным людям вопреки всему и вся (историческим катастрофам, светскому образованию, достижениям теоретической и практической науки) – противоестественным? Нет. Получается, что оно как раз естественно (иначе бы оно не выжило). Гораздо более естественно, чем то, что обычно понимается под этим термином – например, чистый гедонизм. Путь к нему куда более труден, чем к аскетизму. Равно как путь к атеизму куда тернистей, чем к вере. Природа мешает.

Следовательно, чисто эмпирическим путем должно прийти к выходу о том, что противоестественной является сама концепция естественности в ее прежнем понимании: у человеческого вида (по крайней мере, у существенной его части) иное естество. Христианский дуализм, противопоставляющий духовное якобы естественному, тем самым льстит нашему подлинному естеству: "мы поднялись над природным!". Нет, не поднялись, а пошли у него, природного, на поводу.

Забавно тут и то, что впервые "душу", "природу" и "христианство" ("anima naturaliter christiana") объединил в одном предложении Тертуллиан – автор, веривший в телесность, а значит в естественность души».