1

Когда Мишель-архистратиг
явился мне на полустанке,
я монобровную постиг
красу укрытой дагестанки,
что опоясала меня
той укоризной непрямою,
которой, совесть полоня
(как печень – сырной шаурмою),
себя я перетормошил
и заострял томлений шило
в тени лабазных чепушил
(крипово-куцых, как шиншилла) –
в отместку стае шакалят,
валя́щих навзничь, как вертиго,
и голосящим «щёкёляд»
с закосом под архистратига.

2

Коль жизнь моя, не чуя ног,
качается в чужой орбите,
я двухгрошовый орденок
решил пожертвовать в гамбите,
но выиграть, увы, не смог,
поскольку пентюхи украдкой
жирухам шлют воздушный чмок,
пленясь амурной лихорадкой,
но те, повыкатясь на двор
в ответ им кличут «не пыхтите»
и кажут конусный убор,
скопированный с Нефертити,
чем оскорбился Чернобог,
рядящийся под охламона
и заучивший назубок
отрывки из Лотреамона.

3

Чья каплет истово слюнца
от лицемерственных историй,
и в ком сокрыты два лица
(как заповедовал Несторий),
к тому прильнёт исподтишка
полураспутник-полустоик,
что мягче горного медка
(но раньше был силён и стоек,
как в скорбном доме санитар,
и леп лицом, как Боттичелли),
что как-то усадил Иштар
в эмоцанальные качели –
быв то учтив, как дипломат,
то груб, как звук виолончели,
то примощающ Тиамат
на сексуальные качели.

4

Итог несмело подводя
под раньше/выше несказа́нным,
лишить бы чернь её вождя
назло рабочим и пейзанам,
обнять ольху, сломать соху,
на экзистенции корриде
чуть уподобясь пастуху
вдруг услыхать с трибун «смотрите,
бык победил», и на песке
бытийства вылежавшись вдосталь
с прислугой жить на спецпайке,
ходить, опёршися на ко́стыль,
и, умерев от потных рук
неполитического сыска,
реинкарнироваться вдруг
цветным бездомным в Сан-Франциско.