«...Есть свои ограничения и у психологов общего профиля. В рамках своей компетенции они могут быть великолепными специалистами. Но вот только эта компетенция по определению узкая. Вот реальные кейсы. К психологу приходит клиент с запросом на "выход из зоны комфорта" и борьбу с негативными установками. Психолог работает с ним – результата нет: достигнутые успехи каждый раз полностью обнуляются уже к следующему сеансу. Так может происходить – без преувеличения – не один год (особенно у психоаналитиков, которые в силу метода вообще не слишком торопятся). В чем дело? В том, что причина затруднений клиента – не негативные установки, а, например, тяжелый невроз. Или, того хуже, расстройство личности. Или "зависимости от психоактивных веществ". Или ПТСР. Все это – сферы компетенций не обычного, а клинического психолога, или психотерапевта, или психиатра.

Психолог без дополнительного образования, скорее всего, прохлопает эти проблемы – именно в силу того, что не обладает глубоким знанием регистров психических расстройств и не владеет навыками диагностики соответствующих пациентов (которых он принимает за клиентов). Пациенту необходима медикаментозная поддержка, а его пытаются наставить на путь истинный анализом сновидений и методикой третьего стула. "Главное – работать над эмоциями, отслеживать негативные мысли, закреплять новые продуктивные установки поведенческими актами". Нет – это не главное для тех, у кого имеется нехватка серотонина или переизбыток дофамина.

Свои профессиональные ограничения имеются и у историков философии. Главный – низкая компетентность в вопросах филологии. Нужно понимать, что философы и филологи в идеале должны работать друг с другом бок о бок. Если говорить максимально грубо, филолог занимается историей слов, а философ – историей идей. Но если их образование однобоко, то первый легко впадает в буквализм, а второй – в презрение к оному.

Замечательный пример историко-философской ошибки однажды привел филолог-классик А. В. Лебедев (приведу его по памяти – все подробности нас в данном случае не интересуют). Собирая доксографию Гераклита, он пересмотрел ранее бытовавшее отношение к позднеантичному свидетельству об эфесском философе. До Лебедева это свидетельство считалось не цитатой Гераклита, а псевдо-гераклитовским высказыванием, появившемся под влиянием стоиков. Проще говоря, стоики якобы переврали Гераклита, приписали ему собственные взгляды. Но Лебедев обратил внимание на простейший факт – текст свидетельства был написан на аттическом диалекте, но одна конкретная цитата была на ионийском диалекте (том самом, на котором говорил Гераклит) и притом содержала архаичное, уже устаревшее слово. Отсюда вывод: цитата – подлинная, чисто гераклитовская, а никак не стоическая <...>».