Чем плохи такие вот выкрутасы? Отнюдь не тем, что читать трудно. О, нет. Дело куда хуже. Чем сложнее учение (даже если оно вполне понятное – как ваш покорный слуга показал во второй части), тем большую ценность оно приобретает для того, кто с ним познакомился. Читатель затрачивает огромное количество усилий для понимания якобы сложного учения – а потому оно становится для него субъективно значимым. «Я Гегеля понял!». Кстати, тот же прием использует и вышеупомянутый А.Г. Дугин:

«Восстановление изначальных онтологических пропорций через мысль, определяет инициатический, сакральный, ритуальный, телеологический и сотериологический характер гносеологии традиционного общества.»

На понимание всего этого уходит много ресурсов. Входной билет в учение повышается – и читателю уже нелегко признаться себе в том, что он сильно переплатил.

Гегель не не может говорить с читателем нормальным языком – он не хочет этого. Да, не всем философам Всевышний даровал литературный талант, но по текстам видно, что Гегель нередко просто выеживается – что тоже нормально (все пишущие понтуются в меру амбиций и вкуса), но в меру. Вот, например, маленький (слава Богу!) кусок, в котором он разъясняет понятие умысла в разделе о морали:

«Поскольку поступок касается непосредственно наличного бытия, постольку принадлежащее мне в том смысле формально, что внешнее наличное бытие самостоятельно также и в отношении субъекта. Эта внешность может извратить поступок субъекта и обнаружить нечто другое, чем то, что в этом поступке заключалось. Хотя все изменения как таковые, поскольку они положены деятельностью субъекта, являются его делом, однако из-за одного этого он еще не признает их своим поступком, но признает своей виной только то наличное бытие в действии, которое заключалось в его знании и воле, только то, что было его умыслом, было ему принадлежащим.»

Нахера? Почему не написать нормально? Например, так: «Поступок всегда имеет две стороны: субъекта (того, кто его совершает) и объект (то, на что он направлен – то есть, в конечном итоге, внешний мир). Поступок как моральное действие зависит, конечно, от нашей воли. Но мы не можем просчитать все последствия поступка, а потому наши благие действия могут обернуться вредом, а дурные – пользой. Человек не может нести ответственность за всё произошедшее вследствие своих поступков, но несет ее за само действие, за свои мотивы и за те средства, которые он использует. Человек не властен над миром, но властен над самим собой – и оценка его вины требует исследования именно его умысла.»

Понятно, что претензия к качеству изложения – формальная, а не содержательная. Но и с содержанием не все так ладно, как хотели бы истые гегельянцы. Да и сама нечитабельная форма не случайна – и причина этому – одна серьезная проблема немецкого национального характера (той эпохи).