Хайдеггер ставит в упрек традиционной метафизике несколько пороков:

1. Овнешненность. Он считает, что сам факт рассмотрения высших уровней сущего еще не возвращает нас к собственно метафизике. Раз высшее сущее (средневековый бог) является предметом нашего познания, то наша оптика настроена на внешний объект. То есть сама проблема философствования, нашего философствования уступает место субъект-объектным отношениям. Я, по крайней мере, понял это так.

2. Противоречивость самой аристотелевской позиции. Он считает, что Аристотель совершил оплошность, когда смешал 2 разных рода проблем первой философии: сущее-так-таковое (первейшее сущее, первейший род, божественное) с категориями тождества, инаковости, тождественности и прочими. Первое есть сверхчувственное, а второе — нечувственное. А вот как соотносятся между собой сверхчувственное и нечувственное — Стагирит не объясняет. Смешивать же эти две сферы стали в средневековье, благодаря чему метафизика как теология и метафизика как логика стали единой божественной наукой в интерпретации схоластов. Если бог всегда есть самое конкретное, то категории есть самое абстрактное, а потому делать метафизику одновременно вопросом о боге и о понятиях — значит объединять необъединимое.

3. Беспроблемность. Именно благодаря внешнему и противоречивому восприятию метафизики произошли 2 перехода: 1) исчезла проблематичность самой метафизики, проблематичность самой сущности философствования, а также 2) сама она стала исключительно предметом веры, поскольку перестала быть свободным вопрошанием и подчинилась теологии. Ее вторичность сделала ее формой догматизма, отчего в борьбе с ней Канту нетрудно было одержать победу.