Гегель. Часть 2.

Суть гегелевской философии (1)

Сразу скажу, что вторая часть не будет понятна тем, кто не прочел первую. Так что отсылаю читателя на 5 заметок назад.

Обозрев те причины, вследствие которых появилась гегелевская философия, мы, наконец, можем перейти к ее изложению.

Излагать метод и систему Гегеля можно очень подробно, а можно в нескольких абзацах. Но в обоих случаях легко упустить главное: несмотря на весь объем его сочинений, на всю его дотошность и скрупулезность – его философия чрезвычайна проста. Но если преподать ее в готовом виде – исчезнет смысл, который состоит как раз в том, что читатель должен пройти вместе с Гегелем весь его путь. И, главное, что если ограничиться только готовыми выводами, то не удастся схватить саму суть его философии. Можно, напротив, изучать Гегелю строчка за строчкой, степ-бай-степ, но… горю и такому читателю.

Я постараюсь изложить тему так, чтобы схватывание сути было наивозможно более быстрым, цепким и ловким.

Начнем с начала – начала его логики и онтологии. Что же он взял за начало, которое, как мы помним, являлось камнем преткновения всей предыдущей философии? Гегель выдает воистину гениальное решение. «Гениальное» – не значит «истинное» или «неопровержимое», а значит наиболее «изящное» и «элегантное». Мы помним, что первоначало не может быть чем-то определенным – богом, нусом, логосом, материей и так далее, поскольку любое определение является предвосхищением выводов. Дать определение началу, назвав его чем-то конкретным, означало бы примыкание к той или иной философской партии. Подлинная наука, считает Гегель, должна быть очищена от произвола ее создателя – а для этого она должна брать неопровержимое, бесспорное основание, не обременяя его какими-либо определениями. Итак, начало логики и онтологии должно быть неопределенным.

Чем же, если вдуматься, являются определения? Это слова и понятия. Логика, как мы помним, это наука о логосах, о словах, поскольку именно в словах (в конкретных значениях слов) наш разум выражает смысл вещей. То есть, слова всегда являются определениями, а значит, нашими средствами для обозначения смысла. Но в ситуации поиска первоначала (как отправной точки всей науки) нам нужно отказаться от определений, а значит – от средств. Но совсем не использовать слова мы не можем – как же тогда писать и говорить о первоначале? Нам нужно выбрать такое слово, которое не несло бы никакой определенности и не являлось бы для нас никаким средством, с помощью которого мы могли бы (как это всегда было в истории философии) запутать себя и вновь уйти с истинного пути. Значит, первоначало должно быть не только неопределенным, но и непосредственным.

Ну и надо, наконец, найти совершенно нейтральный термин, который не говорил бы о первоначале ничего кроме самого факта его бытия… Должно же быть первоначало? И было же оно когда-то? Потому наш подопечный и положил в основание науки бытие как неопределенное непосредственное. И это самое бытие не должно быть нами воспринято и понято исходя из нашего представления о том, что есть бытие. Ассоциации с бытием, понимание бытия, знания о бытии – всем этим обременен наш разум, но все эти средства мешают нам взять бытие непосредственно и без привычных нам определений.

Но раз вначале у нас бытие, то как нам уйти от ошибки элеатов? Чем гегелевское бытие отличается от парменидовского?