Равно и русские могли существовать и в условиях раздробленности, и при Орде, и в империи, и в Советском Союзе, тогда как советские люди вне СССР невозможны. Еще раз: и Византия перестала бы быть собой, если бы отказалась от православия, и СССР стал бы пародией на себя, откажись он от социализма.

В общем, государство и политическая нация возможны либо в качестве «этнократий» («мы греки, потому что наши родители – греки»), где этнос служит «материей» нации, либо в виде идеократий («мы ромеи, храним православную веру, а потому не подчиняемся римскому папе»). Французский вариант – второй – идеократический. Французы невозможны без существования Франции, а Франция невозможна без своей идеи.

Так какая же идея у французов? Она лежит на поверхности – это идея превосходства французской культуры. Соответственно, каждый французский интеллектуал (не только философ, но и любой человек творческих занятий) должен утверждать это превосходство. Именно этим и занимается французская философия, задачу которой очень лаконично сформулировал К. А. Крылов: «[Она] демонстрирует, насколько французы блистательнее всех прочих».

А теперь нужно ответить на ранее поставленный вопрос – каким таким тайным знанием обладают французские философы? Нужно ведь понимать, что как совершенно отмороженные этатисты, французы очень жестко сцеплены с государством – тем паче люди искусства (а их философия – это скорее искусство, чем наука), а потому даже левые интеллектуалы обычно тесно аффилированы с местными спецслужбами: смотришь тексты – анархисты дальше некуда, смотришь биографию – и сразу видны погоны (например, у Фуко).

Так вот, истину, которую скрывают все эти Бодрийяры за словоблудием о трансполитической транспарентной обсценности – это то, что французы уже давно не блистательны. Проще говоря, все это интересниченье и идиотниченье – на самом деле покерфейс, нужный только для того, чтобы скрыть печальный факт: у игрока на руках – две двойки.

В отличие от ситуации до Революции 1789 года, сегодня французы не играют первой роли ни в науке, ни в искусстве, ни в политике. Будем называть вещи своими именами – они все просрали. Мир больше не восхищается ни французским кино, ни музыкой, ни литературой, ни философией – роль первой скрипки в задавании культурных трендов перешла к американцам и, что самое обидное для Франции, к англичанам. У французов больше нет ничего, чем ранее позволяло им считать свою культуру первой на планете. Потому французская философия попыталась оседлать главный послевоенный тренд – антифашистский: совместить левую идеологию и постмодернистскую эстетику, демонстрируя при этом свое фирменное «галльское остроумие» и большой словарный запас.

Отсюда та небрежность, с которой французы пишут свои тексты – также как пьяный пытается продемонстрировать трезвость изяществом жестов, французы стараются скрыть свое униженное положение разговорами о «сателлитах отсутствующей референции» и «конце фантазматической сцены».

Потому не нужно смотреть на такие выкрутасы внизу вверх – нужно помнить, кто их выделывает: нация, которая сознательно променяла добродетель на моральный релятивизм (сравните морализм классицистского французского театра с имманентным аморализмом героев Золя и Мопассана), Просвещение на Постмодерн и, главное, самую сильную и развитую государственность (королевская Франция в этом опережала всех) на периодические сдачи страны Александру I, Бисмарку и Гитлеру и утрату колониальной системы. Да, читая бодрийяров (сам он родился в 1929-м), следует помнить: мы имеем дело с людьми, лично наблюдавших в детстве и юности, как немецкие офицеры беззаботно прогуливаются по их городам.

Так что не нужно воспринимать их тексты как демонстрацию культурного превосходства – напротив, здесь имеем дело с рессантиментом, пытающимся скрыть от нас пережитый в сороковые национальный позор.

В общем, я бы сформулировал суть послевоенной французской философии так: это реваншизм и шовинизм, замаскированный под антифашизм и левый либерализм.