Маргиналия к Бодрийяру

«Трансполитическое – это транспарентность и обсценность всех структур в деструктурированном мире, транспарентность и обсценность хода истории в деисторизированном мире, <...> транспарентность и обсценность социального в массах, политического в терроре, тела в ожирении и генетическом клонировании... Конец исторической сцены, конец политической сцены, сцены фантазматической и телесной – вторжение обсценности. Конец тайны – вторжение транспарентности. <...>
Перенасыщенность систем ведет их к точке инерции: равновесие страха (террора) и сдерживание, кругообразное орбитальное вращение плавающего капитала, водородных бомб, информационных спутников... и теорий, также плавающих, сателлитов отсутствующей референции».

При чтении французских философов второй половины XX-го века невольно сравниваешь их с Декартом, Вольтером, Гольбахом, Дидро и прочими. И испытываешь то же чувство, что при изучении греческих неоплатоников и богословов-патристов – мол, как нация, породившая Платона, Аристотеля и Эпикура, могла так ментально выродиться. Да, именно ментально – в интеллектуальном плане Прокл мало уступает классическим грекам, равно как и Бодрийяр – французским просветителям. В обоих случаях речь о сознательной подмене философии (как свободной деятельности автономного разума) чем-то глубоко антифилософским.

Французские авторы – все эти Бодрийяры, Фуко и Барты – нефранцузам обычно кажутся пусть позерами и фразерами, но все же интеллектуалами, на которых нужно смотреть снизу вверх. Они, мол, только изображают из себя пустотрепов – а на самом деле «что-то понимают и скрывают от нас». Ну не могут же люди, которые знают так много словей и пишут о таких сложных предметах, быть всего лишь мошенниками (то есть мошенниками они, конечно, являются – но не могут же они быть только мошенниками!) – наверно, между строк у них можно вычитать великие истины.

Действительно, благодаря нарочитой ироничности, напускному фанфаронству и беззастенчивому кривлянью французские авторы сохраняют имидж аристократов духа, подобно Льву Толстому рядящихся в крестьянскую одежду – «я выгляжу как простолюдин, но я граф, и вы знаете, что я граф – и вы знаете, что я знаю, что вы знаете». Такое притворство, как и вообще любая ирония, по определению выглядит как «верхняя позиция» – тот, кто шутит, не боится того, над кем шутит, и не боится пошутить неудачно – потому что, опять же, чувствует превосходство над всеми остальными. И когда какой-нибудь Бодрийяр выпускал очередной постмодернистский опус, самой бессмысленностью его содержания он показывал: «Мне вообще все равно, как вы его оцените – я даже не боюсь разоблачения: можете сколько угодно называть меня шарлатаном – может это и так, но я-то могу прикалываться над вами, а вы надо мной – нет».

Но вы можете спросить – неужели они только притворяются притворщиками, а на самом деле за ними нет ничего, кроме умения жонглировать непонятными конструкциями? Нет, конечно. Они действительно кое-что знают, но скрывают от публики. Как фокусник в процессе демонстрации трюка отвлекает публику активной жестикуляцией и сопутствующей болтовней, так и французские философы стараются скрыть от публики одну страшную (для себя) истину. Чтобы понять, какую именно, нужно сказать несколько слов о Франции и французах.

Французы не являются этносом в традиционном смысле слова. По своему происхождению это, в основном, германцы и кельты, не принявшие ни германскую, ни кельтскую культуры, а построившие свою на основе плюс-минус внешней – романской. Так вот, любая политическая нация, не имеющая этнического ядра, вынуждена строить свою идентичность на весьма шатких основаниях. Так, греки могли существовать и чувствовать себя греками живя и в отдельных полисах, и в Римской империи, и в империи Византийской, и затем в Османской. Потому что греки – это этнос. А вот византийцы не могли существовать без основ византийской идентичности – римской государственности и православной религии. Иными словами, греки возможны и без Греции, а вот византийцы без Византии невозможны.