Причины возникновения гегелевской философии (2)

2. Проблема того как изучать сущности, имея дело только с явлениями.

Эта проблема всегда была весьма острой – у Платона, в частности, с ней были серьезные затруднения. Задумаемся: чем вообще занимается наука? Установлением фактов? Хм… «Некоторые люди едят груши». Факт? Факт. И чо? «15% процентов населения Земли едят груши» - допустим, мы это точно сосчитали (на всякий сообщу, что цифра взята с потолка). И чо? «10 лет назад только 10% людей ели груши». Ну и? «Рост спроса на груши обусловлен рядом политических и экономических факторов, например, ростом благосостояния стран Третьего мира, появлением новых транспортных технологий, а также расширением ВТО» - допустим, и это правда. Какое из этих высказываний – научное, при том что все они истинные? Только последнее – более-менее. Почему? Потому только в нем конкретное явление не констатируется, а рассматривается по существу. И задача науки – проникнуть в сущность, а не просто описать явление.

Или нет? Может, сущности как раз не стоит искать – ибо сущности нам не даны. Действительно: как же мы можем проникнуть в сущность, если мы имеем дело только с явлениями?

Что такое человек – как таковой? Как нам это понять? Сколько не перебирай людей – мы всегда будем иметь дело с частными случаями – вот старик, вот молодь, вот мужчина, вот женщина, вот красивый, а вот лысый. Кант считал, что прорваться к сущностям невозможно, потому что нет у нас такой познавательной способности, которая могла бы сущности умозреть. А потому – следует ограничиться только описанием явлений.

До него Платон говорил, что вещи меняются, но познание (чтобы быть прочным) должно работать только с неизменным, иначе изменившееся будет отменять предыдущее знание: подскочит потребление груш – придется учебники переписывать. Так нельзя – надо работать только с неизменным, вечным, то есть с идеями. Но, повторимся: нам же идеи не даны, правильно? Так как же возможно познание? По Канту – почти никак. По эмпирикам – накапливаешь факты и делаешь выводы, и надеешься, что не сильно ошибся. Ну а сущности? Смысл явлений, суть вещей? Не найти нам ее – и способностей таких у нас нет, и мир постоянно меняется. Какие уж тут … Накрайняк – о них пусть богословы думают, а наше дело – цифры собирать.

Ну и как тут возможна наука?
Проблема? Проблема.

3. Проблема следующая: раз мир изменчив, а сущности скрыты – как мы можем описать изменчивость с логической точки зрения.

С чем работала формальная логика Аристотеля? С принципом исключения третьего, то есть с анализом конкретного момента. Вещь либо здесь есть, либо здесь ее нет. Человек либо жив, либо мертв. Женщина либо беременна, либо нет. То есть – либо да, либо нет.

Но раз мир постоянно меняется, то истинное в следующий момент может оказаться ложным. Был человек живым: раз – и умер. Была женщина невинной – раз-раз-раз-раз-рааааааааааааз-раз – и беременна. Ну и как с такой логикой создавать науку?

Необходим строгий логический аппарат, который мог бы описывать изменчивость мира – притом не обычной констатацией, а выявлением причин изменчивости и прогнозированием будущих форм меняющейся сущности. Проще говоря, исходя из настоящего выявлять прошлое и прогнозировать будущее. Для этого нам следует понять, каковы внутренние причины и внешние условия изменчивости. Нам нужно понять законы изменений как таковых – и, возможно, понимание законов изменчивости явлений прольет для нас свет на неизменные сущности. То есть задача – преодолеть разрыв между изменчивостью и неизменностью, явлением и сущностью. Так, чтобы не отказываться от познания сущности из-за текучести реальности, но и не воротить от нее нос как от чего-то низменного по отношению к вечному и идеальному. Трудно понять, как это возможно – примирить горнее и дольнее? А Гегель не только попытался, но и справился с такой задачей.