Даже если попытаться направить мысль Оксимирона в русло антиколониализма (мол, Запад богат потому, что он ограбил весь мир), все равно не получится связать женское обрезание со званным ужином через дорогу (или через тысячи километров). Потому что высокий уровень технологий и потребления был достигнут развитыми странами (включая даже и Россию) вовсе не из-за того, что интернет, космос и электричество когда-то вывезли из колоний, оставив несчастных африканцев, индейцев и австралийских аборигенов без вайфая. Нет, каким бы активным не был грабеж колоний, то, что составляет основу западного благополучия, лишь опосредованно связано с африканскими алмазами, китайским опиумом, индейским золотом и индийским чаем. Вообще, сто лет назад, когда колониальная система еще цвела, жизнь на Западе по сегодняшним меркам была нищенской – и перестала быть таковой благодаря человеческому капиталу, а не чисто количественному росту материальных благ.

При этом у меня нет никаких сомнений в том, что многие страны третьего мира не могут вырваться из ада в том числе вследствие того, что им активно мешают – колониальные технологии Запада предельно жестоки, в чем мы прекрасно убедились за последний век на примере собственного Отечества. Потому указывать на нищие fail states с других материков и упрекать их в том, что они сами виноваты – не всегда справедливо (потому что иногда не сами или не только сами). Однако, простое перечисление красот и уродств этого мира ничего не доказывает и не опровергает – ни «сами виноваты», ни «как мы перед вами виноваты». Иначе говоря, мои претензии к тексту состоят в том, что весь этот дискурс «тут вот как, а там вот как» а) связывает воедино явления, связь между которыми еще нуждается в установлении, б) только указывает на различия, но не объясняет их причины, в) подталкивает к простым решениям. Ведь если в соседних строках говорится о том, что коллекция амфор великолепна, а калеке ломает двери коллектор, то вывод напрашивается сам собой – нужно отнять амфоры и передать калекам. Калеки, правда, вынуждены будут их продать (ведь коллекторы амфор не берут) тем самым людям, у кого они были изначально – но это слишком сложные рассуждения для тех, кто любит простые решения.

Ну а главное, что мне тут не нравится – то, что все это пишет автор, мышление которого никак нельзя заподозрить в примитивизме. Оксимирон обрел статус интеллектуала среди рэперов не случайно – он не только вставлял в тексты множество редких слов и малоизвестных имен, но и стремился создавать из них осмысленное целое. То, что он не растерял эту способность, свидетельствует песня, выпущенная почти одновременно с «Красотой и уродством», но не попавшая в альбом, хотя стоит его всего – там есть такие, например, строки:

«Задевая бельё на верёвках плечом
По расплавленной каменной улице
Южного города кто-то стремглав пронесёт
Босиком безымянную рукопись.
Сквозь казённую краску над фикусом
Рядом с иконой проявится фреска –
Настолько же бескомпромиссно прекрасная,
Сколько безнравственная и гротескная.
Те, кто в серости выросли,
Яркими снами, таинственным вирусом
Мечены с юности – эти родимые пятна
Этнической чисткой не вывести.
Небо плиткой не вымостить,
Всех светлой палитрой не выкрасить,
Ересь не вымести, как ни старайся,
Инакость не выкосить, накоси-выкуси».

В завершение. Никита Михалков однажды хорошо объяснил, почему ему не нравится кино, демонстрирующее ужасы жизни как они есть. Он высказался в том духе, что чтобы показать, как «не надо», не нужно снимать кино – достаточно с наплечной камерой зайти в богадельню или ночлежку. В таком фильме не будет художественности, потому что все и так понимают, как не надо – куда сложнее показать, как надо. Из «Красоты и уродства» тоже не понятно, как надо – то ли нужно всех нуждающихся накормить лобстерами, то ли всех лобстероедов посадить на баланду. Так, живописуя голые факты, художник превращается в гераклитовца Кратила, который, по свидетельству Аристотеля, под конец жизни из-за убеждения в бессмысленности всех речей вообще перестал что-либо утверждать о вещах – а только указывал на них пальцем.