Если же рассматривать его эссе о Просвещении с точки зрения логики, то в нем, конечно, заложено существенное противоречие. С одной стороны, свобода должна быть гарантирована государством. С другой стороны, гражданин должен государству повиноваться. Но что делать гражданину, если государство борется со свободами? Ответ в духе «все равно быть свободным, даже если это угрожает твоей жизни» не годится. Разумеется, честный человек ставит истину выше жизни, но вопрос не в том, молчать или не молчать (для Канта тут нет двух решений – конечно, не молчать), а в том, можно ли сопротивляться государству, которое удаляется от идеалов Просвещения. Говорить правду – вещь прекрасная, то вообще-то люди обычно говорят ее не ради нее самой, а ради того, чтобы что-то изменилось. Если же нужно и повиноваться в рабочее время, и служить истине в нерабочее, то в чем тогда цель первого – зачем служить тому, что вредно для твоих идеалов? И в чем цель второго – зачем правдорубствовать, если ты все равно ничего не стремишься менять?

Однако, давайте честно признаем: у проблемы того, как найти баланс между политическими и личными свободами нет и не может быть решения. Потому что и демократия легко приводит к тирании, и монархия легко превращается в нее; диктат со стороны начальства может быть также опасен, как и диктат со стороны равных, если этих равных – толпа. Ждать от Канта решения этой вечной апории в небольшом эссе было бы глупо, но также глупо было бы не отметить ее наличие.

По-видимому, для него было очевидно то, чего никак не поймут 99% политизированных граждан – нет никаких панацей (идейных или формально-правовых), с помощью которых можно решить те конфликты, что имеют основание в самой природе человека. Об этом Кант говорит в другой работе – и хорошо бы заставить идейно ангажированных товарищей со всех флангов вызубрить наизусть следующий фрагмент:

«Человек есть животное, которое, живя среди других членов своего рода, нуждается в господине. Дело в том, что он обязательно злоупотребляет своей свободой в отношении своих ближних; и хотя он, как разумное существо, желает иметь закон, который определил бы границы свободы для всех, но его корыстолюбивая животная склонность побуждает его, где это ему нужно, делать для самого себя исключение. Следовательно, он нуждается в господине, который сломил бы его собственную волю и заставил его подчиняться общепризнанной воле, при которой каждый может пользоваться свободой. Где же он может найти такого господина? Только в человеческом роде. Но этот господин также есть животное, нуждающееся в господине. Поэтому, как ни поступит человек в данном случае: предоставит ли он верховную власть одному или сообществу многих избранных для этой цели лиц, нельзя понять, как он создаст себе главу публичной справедливости, который сам был бы справедлив. Ведь каждый облеченный властью всегда будет злоупотреблять своей свободой, когда над ним нет никого, кто распоряжался бы им в соответствии с законами. Верховный глава сам должен быть справедливым и в то же время человеком. Вот почему эта задача самая трудная из всех; более того, полностью решить ее невозможно».