Об «искусстве без границ»

Самый бессмысленный дискурс в философии культуры последних века-полутора – это ни к чему не обязывающий треп о «жизни как искусстве» и «искусстве без границ». Мол, настоящий художник (в широком смысле) не просто работает художником, но превращает в искусство самою жизнь. Такие рассуждения можно встретить у футуристов, дадаистов и всяких прочих шумных маркетологов от культуры. А вот современный образчик этой риторики:

«Художник должен художником быть не на недосягаемой немецкой бьеннале, а сначала у себя дома, на кухне. Из самых обыденных отправлений организма художество делать; из дней рождения, свадеб и похорон. Родился – хэппенинг, женился перформанс, переехал на новую квартиру – инвайронмент <…>. Искусство там, где художник; искусство – все, к чему бы он ни прикоснулся.»

Но если все они – прямо как царь Мидас – способны преображать вещи, то, может, собрать кучу художников, распределить на отряды, разослать по всем сторонам света и заставить потрогать все вещи – и тогда весь мир будет искусством? Вся эта демагогия невыносима глупа и скучна, хотя в редких случаях может быть и полезна – типа как мотивирующая музыка для спортзала. Не более. И нет ничего глупее, чем поверить в то, что искусство является не результатом творческих усилий художника, а эманацией его повседневной активности. Превращать жизнь в искусство – это лозунг из серии «управлять вселенной, не привлекая внимания санитаров».

Представления о возможности превращения не-искусства в искусство – это естественное следствие риторики о том, что оно не знает границ. В этом фундаментальная ошибка – искусство только тогда является таковым, когда имеет границы. Их можно соблюдать, за них можно выходить, сужать, раздвигать, пересоздавать, но невозможно их отменить без отмены самого искусства. Когда о творце с восхищением говорят, что он нарушил каноны, то обращают внимание только на то слово нарушил, хотя ключевым словом здесь являются каноны, а не их нарушение. Раздвигать границы – нормально и нередко даже похвально, но только в том случае, если на месте старых возникают новые.

Выставить пустые рамы вместо полотен, издать книгу чистых страниц, сделать концерт без единого звука можно, но только в качестве прикола. И прикольно (относительно, конечно) тут только то, что ожидания публики оказываются обманутыми – но обмануты они потому, что они были. В книге должны быть буквы – это канон, от которого пляшут такие приколисты. Без канона эффекта бы не было. Но пустые рамы и все такое не могут стать новым каноном – потому что между одними и другими такими «произведениями» не будет разницы. Вторая такая акция уже будет плагиатом.

Искусство на грани и за гранью (то есть игра с границей) вполне допустима, иначе бы вообще не возникало ничего нового. Но там, где грани нет, нет и диалектики старого и нового, коя и составляет нерв истории художественной культуры.