Маргиналия к Оруэллу

«Скотный двор» Оруэлла является гениальной аллюзией на Советский Союз – от октябрьского переворота до распада. Несмотря на то, что повесть была окончена в 1944 году, автор предугадал и дальнейшее развитие страны – ее постепенную трансформацию из военно-лагерного коммунизма в олигархию. Но, разумеется, второй этап описан достаточно общо, а вот то, что было между 17м и 44м годами – более чем подробно. И главный эпизод в недолгой истории «Скотного двора» – внутрипартийный переворот, в результате которого свинья Наполеон (Сталин) изгнала с фермы свинью Снежка (Троцкого) и установила культ своей свиноличности:

«Наполеона теперь называли не просто Наполеоном, а лишь сугубо официально — нашим вождем товарищем Наполеоном, и свиньи старались перещеголять одна другую, изобретая для него все новые титулы: Отец Животных Всего Мира, Гроза Рода Человеческого, Мудрый Пастырь, Лучший Друг Утят и тому подобные. Стукач произносил речи о Наполеоновой мудрости, доброте ко всем животным и особенно к угнетенным животным соседних ферм, прозябавшим в невежестве и рабстве. Стало привычным любое достижение, любую удачу приписывать Наполеону. Нередко можно было услышать, как одна курица говорит другой: “Под водительством товарища Наполеона мне удалось снести пять яиц за шесть дней” или как две коровы на водопое восхищаются: “До чего же вкусная сегодня вода, и все благодаря мудрому руководству нашего вождя товарища Наполеона”.»

Понятно, что этот культ стал возможен благодаря ежедневной идеологической обработке – но, если внимательно посмотреть на историю тоталитарных режимов, то у всего этого раболепия обнаружится и второе дно. Дело в том, что при тоталитаризме вода действительно вкуснее. Объективно это то же H2O, но субъективно, психологически – это святая вода, потому что средний гражданин при тоталитарном строе с удовольствием мифологизирует и даже сакрализирирует все государственное.

При нормальном политическом устройстве – капиталистическом и демократическом – мифологий слишком много, а потому ни одна из них не способна навязать обществу один-единственный миф. Каждая онтология (религиозная и светская, правая и левая, национальная и космополитическая, пассеистская и прогрессистская) все равно остается локальной. В таком обществе разные точки зрения не просто имеют право на существование, но имеют публичное представительство – в политике, в науке, в искусстве. То есть политическая мифология присутствует и там – но она сравнительно слаба, потому что одним из главных атрибутов мифа является то, что он не является объектом рефлексии: если человек задумывается об истинности/ложности мифа, то автоматически ставит себя вне его. Так человек время от времени выпадает из одних мифов и припадает к другим. Тотальности не образуется.

Проблема в том, что весь этот плюрализм мнений пусть и приносит обществу пользу, но создает дискомфорт. Нужно думать, вникать, выбирать. Это неприятно, это отнимает время и силы. Каждый, кто хотя бы однажды тратил полдня на выбор одежды, знает, насколько выматывает этот процесс – и как в голову поневоле влетают опасные мысли: «Почему все так сложно? Выдавали бы всем одну одежду по размерам – было бы проще». Тоталитарные режимы избавляют человека от этого бремени свободы – они устраняют и материальное изобилие, и разномыслие. Перефразируя прототипа товарища Наполеона, жить становиться хуже, но веселей.

Наше мышление устроено так, что стремится к построению единой целостной (тотальной) модели сущего. Тоталитаризм замечательно эксплуатирует эту нашу особенность, потому что каждую вещь встраивает во всеобщую картину мира, где индивидуальное, политическое и космическое становятся подобными друг другу. «Я сегодня пошел на завод – и вся страна пошла на завод. Я не просто отработал смену вместе со всеми – нет, через меня в эти часы осуществлялась всеобщая история всего. История – и ведущая меня, и ведомая моими мозолистыми руками!». Действительно, приятнее мыслить себя необходимым элементом пространства и времени, истины и жизни, прошлого и будущего, чем просто индивидом, ходящим на работу ради оплаты счетов.