Маргиналия к Брюсову

«Андроновы жили в лучшей части города, и Латыгину пришлось пройти порядочное расстояние, пока он дошел до пышного подъезда их особняка. Как всегда, последовала тягостная сцена в вестибюле, где важный швейцар прислуживал музыканту как бы нехотя и умел в свою выученную почтительность вложить все свое пренебрежение к учителю в потертом пальто. Небрежно, не положив, а "ткнув" шляпу "Моцарта" на полку, швейцар заложил руки за спину и произнес шепотом, в котором ощущалась затаенная насмешка:
- Барыня сказали вам сначала пройти к ним-с, в гостиную.
- А, хорошо.
Латыгин больно почувствовал это "сказали": лакей все же не отважился произнести: "приказали", но и не хотел говорить: "просили".»
Повесть «Моцарт».

События повести Брюсова происходят в 1916м году, еще в Российской империи. Уже несколько лет спустя герой не смог бы сходу различить сказали, приказали и просили – не только потому, что в революционном ужасе исчезли и швейцары, и особняки, но и потому что аристократический русский язык сменился канцелярским советским волапюком. Заметим, что ни швейцар, ни музыкант не принадлежат к высшему слою общества, но оба понимают разницу между тремя этими глаголами. Казалось бы, что тут такого – мы ведь тоже понимаем, что попросить, приказать и сказать суть не одно и то же. Дело в другом: швейцар прекрасно понимал, что хочет сказать музыканту – и, более того, хотел, чтобы тот его понял. А музыкант его понял. Моментально.

В этом суть языка: он не может быть индивидуальным, он требует, чтобы его понимали и говорящий, и слушающий. В обществе, где уничтожены ранги, язык неизбежно деградирует, потому что в обиходе остаются слова из самого низкого и наиболее общедоступного регистра. Потому после Французской революции победившее масонство сразу принялось за реформу языка, в рамках которой отменялось обращение на «вы». Для этого они даже вводили специальные декреты (см. книгу «Революционный невроз»). Разумеется, сами масоны прекрасно различали ранги (градусы) внутри своей группы, но для всех остальных ввели уравниловку. Тем самым они и упрощали жизнь низов, которым (теперь) не нужно было напрягать извилины чтобы понять, кто перед ними, и дополнительно унижали (еще недавно) высшие слои.

Но такие упрощения выполняют и иную, куда более важную задачу. Дело в том, что грубым (или некогда тонким, но искусственно огрубленным) культурам все нюансы, оттенки и полутона, которые в нормальных иерархических обществах доступны даже провинциальным швейцарам, кажутся нереально сложными. Это ж, мол, сколько нужно напрягаться, чтобы в итоге научиться понимать все эти великосветские кандибоберы. Зачем так заморачиваться, зачем вслушиваться в каждое слово, зачем ломать голову – надо говорить просто и прямо! Вот в этом главная ошибка – тонкости языка облегчают понимание, а не затрудняют его. Вот у Брюсова музыкант Латыгин сразу понял не только то, что его оскорбляет швейцар, но и то, что разговор с барыней предстоит неприятный. А если бы он не умел отличить те три глагола, он бы не знал, чего ожидать. А если бы имелось не три, а тридцать три глагола, то он мог бы знать не только предмет, но и исход диалога.

Выучить все это разнообразие не представляет никакого труда – равно как мы можем многое понять об отправителе электронного письма (и предугадать его содержание) уже по обращению. Если к человеку обращаются «Добрый день.», то это не тоже самое как если бы ему написали «Викентий Варфоломеевич, здравствуйте!». И «С уважением» – это не тоже самое, что «Искренне Ваш». Короче говоря, все эти месседжи распознаются моментально, если только знать об их существовании – в этом и заключается богатство языка. Притом смысл этого самого богатства тоже нужно понимать не только как его широту, но и как его высоту: в развитой культуре не просто много слов – в ней много уровней, рангов, регистров речи.