Ради чего Макиавелли расписывал свои циничные рассуждения о власти (от которых до сих пор немного берет оторопь)? Наверно, потому что сам был в душе злодеем и мизантропом. Или нет. Вспомним, чем заканчивается «Государь», каким страстным призывом:

«Италия же, теряя последние силы, ожидает того, кто исцелит ей раны, спасет от разграбления Ломбардию, от поборов – Неаполитанское королевство и Тоскану, кто уврачует ее гноящиеся язвы. Как молит она Бога о ниспослании ей того, кто избавит ее от жестокости и насилия варваров! Как полна она рвения и готовности стать под общее знамя, если бы только нашлось, кому его понести!

И самые большие надежды возлагает она ныне на ваш славный дом, каковой, благодаря доблести и милости судьбы, покровительству Бога и Церкви, глава коей принадлежит к вашему дому, мог бы принять на себя дело освобождения Италии.»

Сколько боли, сколько отчаяния, сколько надежды! Макиавелли как бы говорит своему адресату Лоренцо деи Медичи: «Правь как хочешь, репрессируй кого желаешь, обманывай сколько влезет – но дай мне, милый государь, мое Отечество». Притом, заметьте – то отечество, которого еще нет. Никакой Италии тогда не существовало – и не будет существовать еще несколько веков. Но Макиавелли говорит об Италии (которой нет) как о реальности. Так интеллектуал создает нацию и государство – они обретают существование в его мыслях, а затем мечта вочеловечивается в земное отечество.

Или «Левиафан» Гоббса – государство-зверь, в котором каждая чешуйка (то есть каждый подданый) служит сохранности целого. А почему он выбрал именно Левиафана – морское чудовище? Да потому, что он англичанин – и писал свои произведения не ради абстрактного принципа государственности, а ради блага своей родины.

Ну и возьмем самого абстрактного мыслителя всех времен и народов – Гегеля. Ну уж у него-то Абсолютный Дух объективен, бесконечен, вечен, а все конечное вторично. Но что у него получается в сумме: дух как ничто-бытие, как идея-в-себе, пускается в становление, делаясь пространством и временем, материей и движением, звездами и планетами, животными и растениями, природой и культурой, народами и религиями, искусством и моралью – воплощаясь во все живое и неживое, во все малое и великое, во все низменное и возвышенное, что есть, было и будет. И весь этот процесс самодвижения и самопознания все-бога – от атомов до сего дня – своим апогея достигает в… немецком государстве Пруссия. Вот для чего, оказывается, была вся история всего – ради того, чтобы была Германия. Та страна, которую Гегель не застал (он умер в 1831 году, за 40 лет до появления Германской империи, образовавшейся как раз – странное совпадение – вокруг Пруссии ) – но ради этого-то он и работал.

Про его предшественника и вдохновителя – немецкого националиста Фихте – уже молчим. Тут важно понять, какой цели служат их философские системы: легитимизировать будущее национальное государство через бога, историю и культуру.

Искренни ли были все эти философы? Да, они были искренни в том, что касалось любви к отечеству. А истина – это, знаете ли, вишенке на торте. Рассуждать об истине и бороться за нее можно и нужно – но для начала нужно, чтобы было где этим заниматься. Было бы Отечество, а уж об истине мы договоримся. По-домашнему.

Русским философам следует это понять, принять и воплотить. Иначе на кой черт нужна вся эта философия?