Тупик альтруизма

(публикуется с сокращениями – читайте полную версию на платных сервисах)

Если альтруизм, бескорыстие, самопожертвование (и другие синонимы кантовского категорического императива) мы почитаем добродетелями, а эгоизм, своекорыстие и малодушие – пороками, то, получается, что сами одобряем внутренне противоречивую иерархию ценностей. Потому что в такой иерархии более добродетельные люди должны действовать себе во вред – ради других. Но эти последние также, по логике, будут действовать себе во вред – ради других других (в том числе и других альтруистов). Но кто же тогда будет выгодоприобретателем массового самоотречения? Порочные люди. Они будут брать, но не будут ничего отдавать – или будут только до той степени, до которой им самим это выгодно. Получается, лучшие люди должны стараться ради худших. Звучит не очень справедливо и не очень логично.

На уровне индивидуального сознания проблем нет – я исполнен благих намерений, я понимаю, где разумное-доброе-вечное (а где ему обратное), и действую исходя из добродетели, а не из порока. Но когда мы переносим этот принцип на общество, то благородные, храбрые, честные, достойные, великодушные, щедрые и милосердные становятся объектом паразитирования со стороны худших людей.
<…>

И выхода из этой ситуации может быть ровно два. Точнее, выходов может быть гораздо больше, но наиболее последовательных – именно два.

Выход первый: меритократия

Первый – светский, предложенный Платоном и Аристотелем. У Платона более низкие люди пусть и имеют некоторые свободы, недоступные лучшим (например, право иметь семью и собственность), но все же ограждены от управления политическим целым. Этим целым все-таки управляют наиболее добродетельные – и благодаря этому само государство остается добродетельным. Пусть платоновское государство, мягко говоря, жутковатое – но все же иерархия душ в нем соответствует социальной иерархии, ибо ни тимократы (честолюбцы), ни олигархи, ни демагоги, ни тиранны не имеют в нем шансов на возвышение.
<…>

Идеальный человек по Аристотелю – этот тот, кто обладает внешними благами, но использует их на благо других, получая от своей деятельности и сознания собственной добропорядочности удовольствие и, превращая такой образ в привычку, достигает ровного, устойчивого состояния счастья и блаженства. Такой идеал, сочетающий внутренние добродетели с внешними благами, он называл забавным античным словечком калокагатия (буквально «добро-прекрасность», «прекрасно-благость»).
<…>

Как это связано с вопросами иерархии? Дело в том, что для Аристотеля сутью добродетели является не альтруизм, а соотнесение личных интересов с государственными. Человек, обладающий калокагатией, замечателен тем, что признает себя частью политического целого, но уважает себя и заботится о себе.
<…>

Прошу обратить особое внимание: альтруистический бескорыстный категорический императив работает на общество только в том случае, если ему следуют все – а аристотелевская калокагатия работает на общество даже в том случае, когда ей следует только один человек.
<…>

Выход второй: освящение

Можно, однако, пойти и другим путем – объявить параллельную иерархию, в которой альтруисты окажутся на вершине социальной пирамиды. Именно такую иерархию объявило греко-латинское христианство – где «будут последние первыми, и первые последними» (Мф. 19:30). Разумеется, такое опрокидывание возможно только в том случае, если помимо нашего мира существует высший мир, где плачущие утешатся, а кроткие наследуют землю (Мф. 5:4-5). Тем самым бескорыстные люди находятся внизу только в пределах земной жизни, но их нравственная чистота служит им если не гарантией, то преимуществом в вопросе обретения вечного блаженства. Иначе говоря, сакрализация альтруизма как раз и восстанавливает социальную справедливость, пусть и делает это за пределами социума.
<…>