Ю.А. видит доплатоновскую историю следующим образом. Вначале существовали так называемые мудрецы, которые были законодателями и политиками. Но затем – во многом в оппозиции к ним и вне связи с религиозной традицией возникает ионийская наука. Ее сущность Шичалин излагает кратко, но очень четко. Мы ведь привыкли считать Фалеса первым философом – но, как показывают исследователи ранней греческой мысли, ни Фалес, ни другие ионийцы не называли себя философами. Их деятельность называлась ἱστορίη (хисториэ, «история»). Это слово означало не совсем то, что мы ею называем сейчас. Оно означало разыскание, исследование – иначе говоря, науку.

Это сверхважный момент – увы, ему почти не учат даже в университетах. Милетцы («первые философы») философами в античном смысле не были – они были первыми учеными в современном смысле слова, то есть практиками, исследователями природы. Они возникли по тем же причинам, по каким возникли ученые в Новое Время – из потребностей торговых городов в научно-техническом прогрессе. Понятно дело, что никакой религиозности и почтения к традиции у них не было – такова психология эмпирической науки.

<…>

Религиозные консерваторы против светских прогрессистов – это ровно то, что было и на просторах греческого мира. И, как это также не раз бывало в последующей истории, ученые никакой школьной организации не сообразили, а вот религиозные пифагорейцы – создали полноценный орден, бывший и политическим клубом, и тоталитарной сектой, и университетом.

Да, пройдет всего пара веков, и философия станет синонимом науки, но изначально она была ее отрицанием. Точнее, не отрицанием науки и учености (совсем нет), но отрицанием того прагматизма и секуляризма, который свойственен милетской ἱστορίη. Этот синтез Ю.А. весьма точно называет «совмещением благочестия и учености» (стр. 117).

<…>

Самым слабым местом книги является описание исхождения. С одной стороны, автор дает описание философских учений Аристотеля, стоиков и Эпикура. Это описание достаточно общее – и мало что добавляющее в сравнении с обычным изложением в любом учебнике. С другой стороны, описания школьных практик этих течений у него фактически нет. И это удивительно. Зачем пересказывать метафизику Аристотеля или физику Эпикура – они и так общеизвестны? Но почему при этом не рассказать про сами эти школы – чем они занимались? Ведь как раз об этом пишут гораздо реже. Тем более удивительно, что в книге фактически не изложено учение Скептической Академии – ему и так редко уделяют достойное внимание. В общем, второй период описывает то, чем можно было бы пренебречь, и не описывает то, о чем хотелось бы узнать побольше. В итоге, несколько веков античной мысли (весь ранний эллинизм) уместился в неполные 40 страниц.

На это можно было бы возразить, что, мол, эта книга о платонизме – а другие школы даны лишь для того, чтобы объяснить их вторичность. Но тогда нет смысла рассказывать об их учениях, игнорируя организационную практику.

Из позитивных моментов в описании исхождения хочется отметить краткое, но емкое описание влияний платоников и перипатетиков на Эпикура.

<…>

А вот третий этап (возвращение) описан Шичалиным просто блистательно. Ю.А. не только описал деятельность главных философов-платоников нашей эры, но и показал внутреннюю логику их теоретических взглядов и учебных практик. Также он показал и внешний контекст – не слишком подробно, но достаточно для понимания тех процессов, которые превратили некогда живую мысль в школярство и начетничество. <…>