Сколько я не читаю/смотрю/слушаю интервью с людьми творческих профессий, не перестаю удивляться тому, насколько же интервьюерам на них пофиг. Исключение (да и то не всегда) – режиссеры. Тут уж журналист может снизойти до «а как пришла идея?», «а легко ли было найти продюсера?», «а как работалось с актером N?», «а как снимали финал?». Но обычно все это – десятая часть вопросов, не более.

Понятно, почему киношников спрашивают хотя бы об этом хотя бы иногда – журналист поглядел фильмы, подзавис. «Интересно, как вообще такое в голову пришло? А режиссер сам это придумал, или ему сценарий принесли? Блин, кто вообще мог вложиться в такое – ведь сюжет вообще не для всех! А вот бы узнать, скандалил ли N, кто его уговорил на съемки? А как вообще концовку сделали – это ж надо было!». Вот он потом и пересказывает свои самые первые, автоматические реакции в виде вопросов. Но не сначала – перед этим ему надо выяснить, почему собеседник тридцать лет назад сказал одно, а не второе, зачем он назвал третьего так-то, чем ему не нравится четвертый, зачем он фоткался с пятым и, главное, что он думает по политическим вопросам – которых у журналиста с десяток.

То есть среднему интервьюеру вообще не интересны гости – или ему в них интересно не то, благодаря чему они добились признания. И когда к ним приходят пишущие товарищи, это видно лучше всего. Ни одного вопроса по текстам. Ни одного. Никогда. Как создавался образ героя? А вот эта его фишка была прописана зачем? А был у него реальный прототип? А почему такой финал? А фамилии говорящие, или просто так получилось? А почему в начале и в конце стиль разный? А какой фрагмент давался сложнее всего? Что писалось с особым удовольствием? Как вы сами относитесь к поступку героини? Вам не показалось, что антагонист получился интересней протагониста? Почему эта линия прописана небрежно? Показываете ли вы текст близким до окончания работы? Оглядываясь назад, за какие фразы из произведений вам сегодня неловко? Вы пишите всегда сначала или как придется (а потом склеиваете и правите)? Почему у вас эта местность появляется почти в каждом тексте? Как вы решились описывать такое и так? Тяжело ли было убить этого персонажа и оставить в живых того?

Я вот иногда жалею, что интервью стали брать относительно недавно – и потому у нас нет оных с авторами далеких веков. А потом понимаю, что мы, скорее всего, мало что потеряли. Допустим, мы бы имели расшифровку часовой беседы с Пушкиным. Уверен, что журналисты спросили бы его о царе, декабристах, крепостном праве, польском восстании, знакомстве с женой, цензуре, гонорарах, отношениям с Пущиным, Дельвигом, Жуковским и Булгариным, репрессиях Чаадаева, балах и бабах. А о творчестве… ну, конечно, и о нем спросили бы! Например, «у вас сказано, что народ безмолвствует – а когда он наконец заговорит?». Или «у вас сказано, что мы все глядим в Наполеоны, но мы ведь с ним воевали, вы же оскорбляете ветеранов!». Или «вот вы написали, что воздвигли себе нерукотворный памятник, да? А почему так нескромно?».

Вот ты журналист. Перед тобой – творец. Почему ты не хочешь спросить его о главном – о технологии творчества? Это ведь и есть эксклюзивная информация – это знание, настоящее знание. А «что вы думаете о внешней политике» – это только мнение. Притом неотличимое от остальных – потому любой (абсолютно любой) ответ превращает объемного персонажа в плоского. И его уже такого – уплощенного и опошленного – отдают публике.

Мрак.