«Я человек больной... Я злой человек. Непривлекательный я человек. Я думаю, что у меня болит печень. Впрочем, я ни шиша не смыслю в моей болезни и не знаю наверно, что у меня болит. Я не лечусь и никогда не лечился, хотя медицину и докторов уважаю. К тому же я еще и суеверен до крайности; ну, хоть настолько, чтоб уважать медицину. (Я достаточно образован, чтоб не быть суеверным, но я суеверен). Нет-с, я не хочу лечиться со злости. Вот этого, наверно, не изволите понимать. Ну-с, а я понимаю. Я, разумеется, не сумею вам объяснить, кому именно я насолю в этом случае моей злостью; я отлично хорошо знаю, что и докторам я никак не смогу «нагадить» тем, что у них не лечусь; я лучше всякого знаю, что всем этим я единственно только себе поврежу и никому больше. Но все-таки, если я не лечусь, так это со злости. Печенка болит, так вот пускай же ее еще крепче болит!»

Так Достоевский начинает «Записки из подполья». Ничего себе стартанул – с места в карьер, без предуведомлений и предисловий. Прекрасный образчик того как надо – надо так, чтобы читатель не успевал за писателем.

Сколько раз бы мне попадались тексты начинающих авторов, нигде я не видел вката, подобного этому. Молодые люди почему-то считают, что литература начинается с демонстрации своих художественных возможностей (то есть того, чего у них еще нет). Например, они думают, что прилично предварять свои опусы описанием природы или абстрактными рассуждениями – так ведь делают большие писатели, правильно? Или что нужно начинать с умолчаний, с вопрошаний, со стенаний – чтобы «постепенно нагнетать» и «создавать интригу», ведь литература должна быть основательной, правда? Неправда – большие писатели, создавая экспозицию, делают решительные шаги, а не топчутся на месте, силясь выжать из себя не(до)зрелую мысль.

Возможно, причиной тому кино, которое все мы начинает смотреть раньше, чем читать. А в кино принято, что сначала идут титры, звучит музыка и демонстрируется ландшафт.

У Достоевского нет ни пейзажей, ни заставок – после стартового свистка он не разыгрывает мяч в середине поля, а сразу идет в атаку. Потому что знает, что хочет сказать, и стремится зацепить читателя, которому есть что читать окромя Федор Михалыча.

А возможно, виной тому, что юные авторы не понимают механики письма и чтения, является школа, которая наших классиков – остроумных, легких, звонких и лихих – превращает в каких-то мраморных бегемотов. «Классика» – она ведь даже звучит как что-то большое, основательное, отполированное, отшлифованное. Ну вот она – классика: «Я человек больной… Я злой человек».

Или Пушкин. «Капитанская дочка», если не брать эпиграфы, начинается так:

«Отец мой Андрей Петрович Гринев в молодости своей служил при графе Минихе и вышел в отставку премьер-майором в 17.. году. С тех пор жил он в своей Симбирской деревне, где и женился на девице Авдотье Васильевне Ю., дочери бедного тамошнего дворянина. Нас было девять человек детей. Все мои братья и сестры умерли во младенчестве.»

Почти вся классика потому и стала таковой, что была написана легко и доступно. Так что когда кто-то говорит, что ее не любит, потому она «тяжелая», «грузит», «напрягает», то проговаривается, что в руки ее не брал со школьных лет. Потому что если и существует в мире что-то по-настоящему легкое, так это классическая литература – костяк которой составляют не любители пейзажей, не неспешные бытописатели, не погруженные в тяжелые думы мыслители, а быстрые, хваткие, резвые и даже наглые – да чего там греха таить – «злые» люди.