Ильенков и совфилы (3-1)

После таких текстов, где каждое слово пропитано ядом, читать Ильенкова – почти удовольствие. Он пишет человеческим языком, его тексты... ну, «душевные», что ли. Понятно, почему он был так популярен тогда, под свинцовым небом порабощенной коммунистами России.

Помню, я как-то спросил у представительницы старшего поколения, отчего ему (поколению) так нравились Лихачев, тот же Окуджава, всякие писатели-деревенщики, барды и прочие. Она ответила, что в советское время было там мало человечности, доброты и теплоты – от политики и искусства до бытовых отношений между людьми – что любая сердечность, любая сентиментальность воспринималась как откровение.

И Ильенков – он тоже пишет не гвоздем по металлу, а пером по бумаге – другой тон, другой посыл, другой темперамент. Например:

Надо сказать, что действительно большие художники (даже буржуазного мира) никогда не путали свободу и произвол. Протестуя против понимания художественной фантазии как капризной игры личного воображения, великий Гете, например, говорил, что такая форма фантазии свойственна лишь плохим художникам, а художественный гений определял как интеллект, «зажатый в тиски необходимости», имея в виду совокупную, интегральную необходимость развития человечества.

И действительно, капризный произвол воображения заключает в себе столь же мало свободы, как и действие по штампу. Крайности, как давно известно, сходятся. Произвольное действие вообще - будь то в реальной жизни или только в воображении, в фантазии, - никогда и ни на одно мгновение не может выпрыгнуть за рамки объективной детерминации. Беда произвола, мнящего себя свободой, заключается в том, что он всегда и везде есть абсолютный раб ближайших, внешних, мелких обстоятельств и силы их давления на психику.

Снова эта тема необходимости – но совсем под другим соусом. Читается спокойно и благостно – без кровавых слез, выживаемых токсичным совфильством. Но, заметьте себе, суть-то та же.

Или вот он пишет про религию:

Реальное Добро и Зло в самом себе, в реальном Человеке? Если бы дело обстояло так, то лучше зеркала, чем голубой небесный свод, и искать было бы не нужно. Беда в том, что рефрактор религиозных небес отражает не реальное Добро и реальное Зло, а лишь собственные представления Человека о том, что такое добро и что такое зло. А ведь это - увы - далеко не одно и то же. Человек способен, к сожалению, трагически ошибаться на этот счет. И тогда увеличительное стекло религии лишь усугубит масштабы его ошибок.
Малозаметное и скромное семя Зла, принятое за похожий на него зародыш Добра, разрастется в его глазах в целые заросли благоухающих цветов. И наоборот, слабый и невзрачный росток человеческого счастья, принятый по ошибке за росток сорной травы, предстанет огромным колючим чертополохом, источающим яд греховности и погибели. И - что самое трагическое - человек будет видеть райские розы там, где торчат сплошные колючки, и будет бежать от запаха настоящих роз, убежденный в том, что чувства его обманывают, что перед ним - только дьявольское наваждение, соблазны.

Ну не прелесть ли? Явно, что пишет живой человек, а не бездарный замполит от философии.

Разве не так случилось с христианством? Разве не молились люди целые тысячелетия Кресту – варварской виселице, на которой распяли Человека, «сына человеческого»? Разве не плакали они от умиления, глядя на изможденный, покрытый предсмертным потом, лик «спасителя», распятого на радость фарисеям? Разве не видели они в этой картине образ высочайшего блаженства и божественной чести? Видели и молились. …
Человек принимал христианский Идеал и пути его осуществления за единственно верный и единственно возможный образ высшей сути мира и жизни. Почему? Да просто потому, что иконный лик «спасителя» был совершенно точным зеркалом, отражавшим Человеку его собственный - измученный и покрытый потом ужаса и страдания - лик, лик «спасаемого». Потому, что каков реальный Человек - таков и его бог. …

[Икона] послушно отобразит Человеку его собственное лицо, покажет ему, каков он есть на самом деле, но - и здесь ее коварство - заключит отображение в золото