Продолжение вчерашнего.

Принцип высшей ценности отдельного человека – не метафизический, а чисто практический. Он не имеет целью поставить на пьедестал часть в противовес целому, как полагают радикальные левые этатисты (которые часто прикрываются правой риторикой). Этот принцип на деле гласит: если государство захочет посягнуть на отдельного члена общества, то (пусть он даже трижды обществу неприятен) оно не даст его на съедение – ведь государству понравятся такие посягательства, и оно продолжит общество давить.

Вывод из всего этого весьма неприятен: каждый раз, когда мы понимаем, что государство творит беспредел, но говорим «ну и пусть – ведь этот беспредел касается неприятных нам людей», мы увеличиваем вероятность того, что в следующий раз этот беспредел повторится уже в отношении приятных нам людей – или в отношении нас.

Бесконечно приятно когда «власть, наконец, берется за олигархов (левых, либералов, русофобов – нужное подчеркнуть)». Но нужно понимать, что если государство может укротить олигарха со всем его влиянием – то расправиться с рядовым гражданином ей уже не составит труда. А потому провозглашение высшей ценности отдельного человека – это не антиобщественная, а самая что ни есть общественная полезная формулировка.

А вот идея вроде «сейчас мы дадим власти нарушить права отвратительного человека N – то есть используем государство в своих целях» – это плохая идея.

Провозглаашение и выполнение принципа «человек есть высшая ценность» возможно при соблюдении 3 условий.

1) Наличие развитой бюрократии. Такая бюрократия единственно способна осуществить соблюдение прав и свобод. Но одновременно, благодаря своему могуществу, она способна стать источником нарушения прав и свобод. Потому этот принцип является и конституирующим бюрократию, и ограничивающим ее.

2) Это возможно в тех обществах, где соблюдение принципа может принести обществу выгоду. Свобода слова соблюдается – и потому общество способно производить интеллектуальный продукт. Свобода предпринимательства соблюдается – и потому маленький кусочек плоти способен произвести продукт на сотни миллиардов. То есть там, где человеческий ресурс силен – там возможно и соблюдение принципа. Поэтому он стал актуален только в последний век – до этого глупо было говорить, что права уголовников, разнорабочих или бездомных имеют ценность. Такое может себе позволить только богатое общество, опирающееся на человеческий капитал.

3) Отсюда третье. Это возможно, если защита этого принципа стоит обществу совсем недорого.

Сложность возникает тогда, когда люди попадают в экстремальные ситуации – войны, стихийные бедствия и прочие. Отсюда коллизии многих фильмов про выживание, конец света и тэ пэ – когда нужно пожертвовать одним невинным ради спасения многих. И героям крайне тяжело это сделать – потому что они привыкли мыслить человека метафизично, тогда как принцип самоценности человека не метафизичен, а утилитарен. «Да, человечество может погибнуть, но вот этого вот человека я в жертву не принесу».

Такой ход выглядит слишком сентиментально, но – на самом деле – он является отличным методом пропаганды общественных интересов: «Помни, дорогой зритель: мы должны быть заодно, а не сдавать друг друга – даже в крайних обстоятельствах». Звучит не очень правдоподобно – потому что это пропаганда, а не искусство.

Кстати, ровно об этом же (о противостоянии общества и государства) полуторавековое противостояние либерализма (и национализма) с марксизмом (и неомарксизмом), о чем к концу недели появится серия постов. Там будет и про ЕС, и про США, и про пресловутых англичан.