Нищета кинизма (3)

(Ранние) киники крайне презрительно относились к теории – что не могло не сделать их воззрения непоследовательными.

С одной стороны, они призывали жить разумно, а с другой воспевали животный, «собачий» образ жизни. И то, и другое может оправдываться «жизнью согласно природе». Но какой именно природе – животной или разумной? Прилюдно совокупляться и рукоблудить – это одно. Следовать разуму и блюсти жесточайшую аскезу – это совсем иное.

Так вот вопрос: кинический идеал человека – это все же животное или полубог? Если нужно следовать высшему закону, презирая нравы порочных людей, составляющих государство – то это одно. А если нужно отринуть все цивилизованное, чтобы приобщиться к природной простоте (причем природной в самом современном смысле слова) – то это вообще другое.

В этом и кроется существенное противоречие кинизма в версии Диогена. Дисциплина ума и желания противоположна животному образу жизни. У киников же получается странное единство противоположностей там, где его вообще-то быть не должно. Порицать обывательские нравы – дело приятное. Но это нужно делать либо слева, либо справа. Либо нужно говорить: «Чего вы такие все серьезные? Будьте свободны от условностей – естественное не безобразно». Либо наоборот: «Нельзя потакать низменным инстинктам – в том числе алчности и честолюбию: будьте как боги».

Можно, конечно, сказать, что эпатаж как раз и имел целью достичь сверхчеловеческого перед погружение в дочеловеческое – Диоген, мол, привлекал к себе внимание похабным поведением, чтобы потом вознести человека на духовный Олимп. Вполне возможно, но меня в такой спекуляции что-то смущает – как-то не походил Диоген на диалектика и стратега.

Получается, что жизнь киника хотя и состоит в согласии в разумом и добродетелью (в их понимании), но все же – в первую очередь – свободна. Киник стремится к самодовлению, к отречению от зависимостей и привязанностей – а потому возвышенное и низменное становятся для него неразличимы. Грубо говоря, «я делаю что хочу, но при этом никому не врежу и ничему не потакаю – ни другим людям, ни своему телу». И свобода для него важнее, чем различение животного и божественного. Но это абсурд. Это все равно, что сказать: «Для меня нет разницы между целибатом и многожеством – главное, не банальный моногамный брак».

Так или иначе, онтологию Диогена нелегко реконструировать – не потому, что у нас мало о ней сведений, а потому что главный пункт – то, что же составляет природу вещей – выражен противоречиво. Его картина мира непонятна – и проблема не в скудости источников, а в самой сути кинизма.

Например, от Анаксимандра остался один фрагмент, а от Гераклита – полторы сотни (большая часть которых далека от ясности), но все равно мы можем реконструировать их взгляды, поскольку взгляды у них были. А вот были ли взгляды у киников – помимо, разумеется, этических – это вот вообще не ясно. Вполне вероятно, что они не отличались от взглядов Гераклита – но интерпретаций Гераклита уже в древности было несколько. Так что в любом случае у нас выходит какая-то несуразица.