Рождение Греции из духа поэзии (2)

Уточнение: употребление термина «нация» в отношении древних греков может показаться абсурдным тем, кто убежден, что о нациях можно говорить только начиная с эпохи Нового времени. Это неверно – точнее, это верно в отношении Западной Европы, но причиной появления новоевропейских наций являлся не переход от феодализма к капитализму, а последовавшая за ним секуляризация, ибо национальное сознание противоположно религиозному.

Древние греки уже были секуляризированы – потому прекрасно понимали, что они нация, подтверждения чему мы видим в тогдашней философии: в «Менексене» Платон идеологически обосновывает ирреденту и подчеркивает чистокровность афинян, а Аристотель в начале «Политики» говорит о рабской сущности всех негреков. Важно подчеркнуть, что в обоих случаях мы имеем дело не с государственным патриотизмом (например, афинским или македонским), а именно с греческим национализмом.

Показательно то, что нельзя сказать, что греческие политики были также и поэтами и философами – то есть что политики были интеллигентами (в современном смысле слова). Нет, это интеллигенты участвовали в политике. Философ Мелисс даже разбил на море самого Перикла – а Перикл был учеником философа Зенона и другом философа Анаксагора, за которого даже вступался перед народом (Анаксагора афиняне обвинили в нечестии – как и Сократа).

Также и Пифагор был не только философом, но и основателем политической секты, ураганившей в Италии на протяжении десятилетий – но сначала все-таки философом. Солон хоть и был одним из величайших афинских политиков, все же остался в истории прежде всего как мудрец (попал в шорт-лист из семи финалистов) и поэт (поэтом он и в самом деле был отличным).

Все эти примеры сами по себе мало что доказывают – в любой великой культуре можно найти пересечения политики, искусства и науки. Дело в другом: политики шли к философам (и софистам) и считались с ними – а не наоборот. Ни в одной культуре невозможно представить ситуацию, чтобы вождь оккупантов в покоренном городе шел знакомится со скандальным бездомным моралистом и восхищенно терпел его (мягко выражаясь) подколы – но воспитанный философом Македонский все же сам шел к Диогену и сам предлагал ему любые плюшки. Представим себе, чтобы также поступил Иисус Навин, Октавиан, Чингисхан или Барбаросса – нет, не представим.

Но и слава философов выглядит блекло в сравнении с поэтами – причем, что особенно важно, светскими поэтами. Поэзия и философия были для греков тем же, чем для евреев была Тора и книги пророков, а для римлян – законы и формальные религиозные процедуры.

То есть над умами главенствовало человеческое слово, а не божественное откровение или оставленный великим предком политический закон – греческая нация не верила ни жрецам, ни авторам богооткровенных книг. Она верила человеческой мысли, выраженной в слове. Верила логосу, и только уже в новую эру уверовала в него, начав ассоцировать его с конкретной личностью. Но эта вера сложилась уже после – когда греки уступили место грекоязычным сирийцам, египтянам и прочим любителям сверхчеловеческого откровения. Классические греки в нем не нуждались.