Интуиция и дискурс (5)

Интуиция и впечатления

Философская традиция ставит интуицию выше рассуждения. Но в бытовом языке под ней обычно понимается не интеллектуальное, а напротив, дорациональное познание, подобное инстинкту или чутью. «Интуиция мне подсказала, что нельзя садиться на этот рейс – у меня было плохое предчувствие» или «даже маленькие дети интуитивно чувствуют проблемы в семье».

Объяснений такому толкованию может быть несколько. Во-первых, иногда имеет место элементарная путаница в понятиях, ведь и эмоция, и интуиция, и инстинкт являются немного созвучными словами латинского происхождения. Это заимствованная лексика, значение которой ширнармассам не объясняется.

Возможно и иное объяснение. Озарение, являющееся следствием интуитивного познания, порождает у познающего сильные эмоции. А поскольку эмоциональная часть нашей души гораздо древнее разумной, то и влияние она оказывает куда более значительное. То есть в акте постижения сущности эмоциональное переживание заслоняет действия ума, и создается иллюзия чувственной, дорассудочной природы интуиции.

Эмоции могут присутствовать и в дискурсивных практиках, но, во-первых, они по определению переживаются слабее (ибо размышление длится), а во-вторых, мы «успеваем заметить» свои умозаключения, отчего нам сложнее отнести их результаты к сфере эмоций.

И все же было бы неверно трактовать интуицию исключительно как над-дискурсивное познание. Это важно отметить, поскольку до этого мы говорили о ней лишь как о более совершенной форме мышления.

Пример. Мы приехали на два дня в незнакомый город в незнакомой стране. Увидели аэропорт, окрестности трассы, отель, городскую площадь, главный музей, питейное заведение и чресла незнакомой аборигенки. За это непродолжительное время мы схватили множество ощущений и составили общее представление о городе и народе (а может, и о стране). И это познание вполне возможно охарактеризовать как набор озарений. Казалось бы, это и есть интуиция – когда сущность нам явилась максимально наглядно – мы поняли этот город куда лучше, чем если бы прочли о нем горы материала и сделали бы о нем блеклые умозаключения.

Итак, мы поняли сущность чужого города и способны ее кратко описать. А теперь попробуем также кратко описать сущность города, в котором сейчас живем (при условии, что находимся в нем хотя бы несколько лет). Какой он, наш город? Мы должны были давно схватить его сущность. Но подозреваю, что о своем нам будет гораздо сложное сказать что-то определенное – разве что мы повторим расхожие штампы. Это про чужой мы легко можем сказать, что он веселый, сонный, скромный, дружелюбный, умиротворенный или романтичный. А про свой как-то нет.

Причина наших затруднений кроется в том, что о своем мы знаем слишком много фактов – не в смысле исторических (хотя и их тоже), но вообще всяких единичностей: мест, людей, впечатлений, политических особенностей и так далее. Получается, что стихийно-индуктивное накопление знаний о нем мешает интуитивному познанию.

То есть ранее мы превознесли интуицию, а теперь должны ее раскритиковать: пусть дискурсивное мышление само по себе не дает нам понимания сути, но – внимание – оно препятствует неверному ее пониманию, подмене умозрения впечатлениями. Сильные впечатления, порожденные ощущением, трудноотличимы от интуитивного знания – ведь оба являются непосредственными и целостными.

Другой пример важности дискурсивного. Мы интуитивно понимаем, что такое Средневековье. Но когда мы ближе знакомимся с этим явлением, оно оказывается куда менее схватываемым, чем в первом приближении (ведь оно насчитывает много веков, много стран и много-много парадоксальных частностей). За счет накопления информации мы перестаем видеть прежнюю сущность – поскольку она являлась не продуктом интуитивного мышления, а простым стереотипом. Куцый набор слайдов (монастыри, инквизиция, крестовые походы, рыцари, вассалы-феодалы, готика) сменяется полноценной галереей. В этом и состоит великая ценность рассудочного мышления: оно предохраняет разумение от смешения с недо-разумением.