Что не может не восхищать в Платоне – это удивительно трезвый, скептический ум и интеллектуальное мужество. Тем абсурднее то, что его в течение многих веков (и до сих пор) чаще всего воспринимали как визионера, мистика и эзотерика.

Недавно я бегло обозрел дионисийские и орфические мистерии – с их дуализмом и примитивной сотериологией, легшей в основу христианства. Зрелый Платон, уверовавший в эту доктрину, пишет о ней в «Федоне», вкладывая в уста Сократа следующий панегирик:

«Истинное — это действительно очищение от всех [страстей], а рассудительность, справедливость, мужество и само разумение —- средство такого очищения. И быть может, те, кому мы обязаны учреждением таинств, были не так уж просты, но на самом деле еще в древности приоткрыли в намеке, что сошедший в Аид непосвященным будет лежать в грязи, а очистившиеся и принявшие посвящение, отойдя в Аид, поселятся среди богов. <…> «Вакханты» здесь, на мой взгляд, не кто иной, как только истинные философы. Одним из них старался стать и я — всю жизнь, всеми силами, ничего не упуская.»

Важно то, что Сократ произносит эту речь незадолго до казни – то есть его искренность в уподоблении философов и служителей таинств невозможно переоценить. Мы видим, насколько важна была для Платона эта тема – спасения души через очищение (как нравственное, так и мистериальное).

Но этот же Платон спустя пару десятилетий пишет о мистериях:

«У жрецов под рукой куча книг Мусея и Орфея, <…> и по этим книгам они совершают свои обряды, уверяя <…>, будто и для тех, кто еще жив, и для тех, кто уже скончался, есть избавление и очищение от зла: оно состоит в жертвоприношениях и в приятных забавах, которые они называют посвящением в таинства; <…> В их рассказах, когда праведники сойдут в Аид, их укладывают на ложа, устраивают пирушку для этих благочестивых людей и делают так, что они проводят все остальное время уже в опьянении, с венками на голове. Очевидно, Мусей считает, что самая прекрасная награда за добродетель — это вечное опьянение.»

Это, правда, говорит не Сократ – а собственно Платон: в «Государстве» он говорит от имени собственного родного брата Адиманта. В некоторых других местах Платон выражается чуть аккуратнее (очевидно, по цензурным соображениям), но общий тон выдает глубокое презрение ко всякой инициации. Для позднего Платона религиозные таинства – это безвкусная клоунада.

Чем плотнее я занимаюсь Платоном, тем более убеждаюсь во мнении, что в старости он стал агностиком – если не атеистом. Обычно все наоборот – «в юности я ни во что не верил, потом сомневался, а потом бросил сомнения и принял Бога».

Платон прошел обратным путем. За это ему респект – в независимости от того, нравится ли нам такой финиш. Человек думал своей головой.