О морализме и лицемерии (1)

После моего поста о половом воздержании как одном из проявлений профессионализма, нашелся автор, который назвал такую позицию лицемерной. Лицемерным, как я понял, ему кажется не только мой, но и любой морализм.

Что могу сказать? Автор отчасти прав (конкретно в этом моменте): любой моралист – лицемер.

Только вот непонятно: а что тут плохого? Я, например, лицемер (поскольку моралист) – и чо?

В общем, это отличный повод поговорить о понятии лицемерия и природе порочности – давно хотел.

Классическая оппозиция добродетельного и порочного человека не вполне верна, поскольку человек – не единое существо: ему имманентно присуща не только разумная, но и животная природа. Добродетельность состоит не в отсутствии пороков, а в воздержании от них. Но на практике это куда труднее, чем в теории. А потому (в реальности) моралист мало чем отличается от аморального человека – кроме как пониманием добродетели и стремления к ней. (Равно и философ по первоначальному определению слова мало чем отличается от глупца – кроме того, что понимает свою глупость и стремится от нее избавиться.) Вот и моралист отличается от морального релятивиста – первый в отличие от последнего понимает свою порочность и тоже стремится от нее избавиться.

Реальная оппозиция – это не порочность и добродетельность, а искренняя порочность и лицемерная добродетельность.

Первая нам инстинктивно нравится – потому что человек, который честно признается, что является мудаком и моральном уродом – не угрожает нашей совести. Его можно осудить («не ну реально мудак – я тоже не ангел, но это уже перебор») и – главное – его можно простить. Ибо этот аморал мог корчить из себя хорошего человека – но не стал лицемерить и честно признался в своем мудачестве. А потому сдался на милость победителям (нам). И мы легко можем сделать ему скощуху.

Искренний аморал радует нас возможностью самоутвердиться за его счет. Ведь нам он редко вредит – зато повышает нам самооценку. И мы хвалим честных аморалов за то, что наша порочность в сравнении с их еще вполне годная. Так мы маскируем ощущение морального превосходства – под якобы любовь к правдивости. Мы лицемерно называем наше тщеславие стремлением к искренности.

Потому все любители честности и искренности – лицемеры (в своем роде).

К слову, особенный кайф мы получаем тогда, когда самопровозглашенный или общепризнанный моральный авторитет откровенно лажает – и тем паче тогда, когда он вынужден извиняться. Вот уж радость: «я-то думал Лев Толстой, а на деле хуй простой». Банальная история, затасканная со времен Ницше, – как подлые порочные людишки удовлетворяют свой рессентимент. Это я и о себе, разумеется.

А вот моралисты всех бесят. Не потому, что учат чему-то не тому, а потому что самим фактом своих проповедей как бы демонстрирует нам то, что они лучше нас. Моралист унижает нас своим существованием. «Ты чо, бля, самый правильный?». Потому, к слову, все святые у всех народов внешне отличаются от большинства населения – носят странные одежды, живут в бедности и говорят притчами. Ибо мы позволяем учить нас жизни только тем, кто на нас не похож. А вот если морализаторствовать начинает обычный человек – это совсем неприятно.