Ключи к Ницше (5)

Теперь укажем, в чем, собственно, заключался субъективизм ницшеанской философии – то есть как личность автора влияла на содержание самого учения.

Во-первых, бросается в глаза помешанность (пардон за каламбур – учитывая итог его жизни) на вопросах здоровья. Так, в «Антихристе» слово инстинкт упоминается 96 раз, здоровье – 19 раз, болезнь (в разных вариациях) – 38 раз. В «Ecce Homo» соответственно 70, 26 и 50 раз. И это, заметим, тексты крайне небольшого объема. Особенно странны эти его инстинкты (нередко он говорит именно о своих). То есть он как бы подчеркивает: «Я просто зверь, я пышу жизненной силой».

Причина такой фиксации очевидна: Ницше был до ужаса болезненным человеком. Стефан Цвейг пишет о его физическом состоянии следующее:

«Бесчисленны вопли истерзанного тела. Бесконечный перечень всех возможных недугов, и под ним ужасный итог: "Во все возрасты моей жизни я испытывал неимоверный излишек страданья". И действительно, нет такой дьявольской пытки, которой бы не хватало в этом убийственном пандемониуме болезнен: головные боли, на целые дни приковывающие его к кушетке и постели, желудочные спазмы, с кровавой рвотой, мигрени, лихорадки, отсутствие аппетита, утомляемость, припадки геморроя, запоры, ознобы, холодный пот по ночам - жестокий круговорот. К тому же еще "на три четверти слепые глаза", которые опухают и начинают слезиться при малейшем напряжении <…>. Но Ницше пренебрегает гигиеной и по десять часов работает за письменным столом. Разгоряченный мозг мстит за это излишество бешеными головными болями и нервным возбуждением <…> Ни минуты отдыха в этом perpetuum mobile, ни одного гладкого месяца, ни одного краткого периода спокойствия и самозабвенья; за двадцать лет нельзя насчитать и десятка писем, в которых не прорывался бы стон. И все ужаснее, все безумнее становятся вопли мученика до предела чувствительной, до предела напряженной и уже воспаленной нервной системы. "Облегчи себе эту муку: умри!" восклицает он, или пишет: "Пистолет служит для меня источником относительно приятных мыслей" или: "Ужасные и почти непрестанные мучения заставляют меня с жадностью ждать конца, и по некоторым признакам разрешающий удар уже близок".»

В итоге, как ни прискорбно, получается, что «кто про что, а вшивый все про баню». То есть Ницше все про здоровье. Комично, хотя и довольно остроумно и с явным желанием потроллить читателей, он говорит о главном вопросе бытия (и это не Бог или бессмертие души):

«Гораздо больше интересует меня вопрос, от которого больше зависит "спасение человечества", чем от какой-нибудь теологической курьезности: вопрос о питании. Для обиходного употребления можно сформулировать его таким образом: "как должен именно ты питаться, чтобы достигнуть своего максимума силы, virtu в стиле Ренессанс, добродетели, свободной от моралина?"»

Вопрос не то, чтобы совсем бессмысленный, но в целом эта орторексия (так называется зацикленность на вопросах здорового питания – привет веганам и сыроедам) напоминает старый анекдот о мальчике, говорящем отцу-алкашу о том, что очень хочет есть. «Стыдно, сынок, я в твоем возрасте другого хотел: космонавтом стать». То есть понятно, что ставить вопрос о диете способен только человек, у которого имеются соответствующие проблемы – но также понятно, что это его специфический вопрос, который здоровым людям элементарно неинтересен.

Он добавляет:

«Еще несколько указаний из моей морали. Сытный обед переваривается легче небольшого обеда. Приведение в действие желудка, как целого, есть первое условие хорошего пищеварения. Величину своего желудка надо знать.»

По сути, Ницше ставит себя в глупое положение упоротого выживальщика: который издал книгу «Как навалять медведю» и приехал в тропики. И вот бегает он по пляжам, трясет книжкой и фырчит на туристов: «Вот вы тут лежите такие красивые, а в тайге-то небось ни разу не были!».

Фарс.