Ницше, вскрывший большую часть содержания «слишком человеческого», оказался недостаточно внимателен (или смел) для того, чтобы признать его тем, чем оно является чисто лингвистически – причастием от слова «человек», то есть «присущим человеку».

Везде видя в дурной глаз церкви, рабской морали, «потусторонников», «отрицателем жизни» он как-то забыл о том, что и они сами есть продукт естественных, биологических качеств человека. Ressentiment и все, что связано с «психологией раба», заложено в самом человеке, в его природе, в его сущности.

Неустанно бичуя сострадание, альтруизм, бескорыстие, доброту как «слишком человеческое», Ницше не смог признаться себе в том, что все эти проявления являются действительно слишком человеческими, то есть имманентными homo sapiens, фактически его инстинктами, а вовсе не злой волей дурных людей, случайно захватившими власть над умами.

Дух его сочинений (порой вопреки букве) все время бежит от факта того, альтруизм и чувство долга вполне биологичны, так как способствуют продолжению рода и его процветанию. В этой совершенно дарвинистской интерпретации они служат жизни, а не отрицают ее.

Но проблема в том, что признав и альтруизм, и эгоизм, и «индивидуализм», и «коллективизм», и «хочу», и «должен» имманентными свойствами человеческой природы, Ницше автоматически потерпел бы полное фиаско, так как в результате оказался бы в роли унтер-офицерской вдовы.

Надо заметить, Ницше не единственный раз приходил к тому, что долго старательно отрицал, а затем побоялся озвучить эту очевидность. Величественная идея Вечного Возвращения выглядит совершенно безосновательно без опоры на какую-либо внеположную становлению инстанцию. Проще говоря, вечность невозможна там, где время просто течет вперед из прошлого в будущее.

«О, как не стремиться мне страстно к Вечности и к брачному кольцу колец – к кольцу возвращения!». Но становление само по себе в чисто материалистическом понимании не способно замыкаться в «кольцо колец». Для этого необходимо нечто метафизическое, обуславливающее и направляющее ход времени. Но как Ницше мог признать необходимость такой инстанции? Для чего же он тогда полжизни боролся с метафизиками всех мастей? Нестыковочка.