В отличии от античных греков, мы уже не можем говорить о мире тихим и ровным голосом Анаксагора; не можем смотреть на мир широким и цельным взглядом Гераклита; не можем думать о мире с нежной отрешенностью Эпикура; не можем изучать мир с бодрой увлеченностью Аристотеля; не можем бороться с миром с жестокой последовательностью Диогена; не можем шокировать мир плутоватым здравомыслием Протагора.

Они жили без прошлого, ибо прошлое принадлежало богам и героям. Они жили на освоенной богами и героями ранее чужой земле и знали, что завоеванное сдавать нельзя. За спиной у них не было ни инфернальных властителей вроде Феодосия и Юстиниана, которые превратили Грецию — некогда цитадель истины — в оплот мракобесия. У них за спиной не было горящих библиотек, не было костров инквизиции, не было уничтожаемых монахами древних текстов, не было ничего того, что отбросило мир на тысячу лет назад.

Грек был несчастлив — из-за стойкого недоверия к капризным богам, из-за страха вторжения извне, из-за опасности восстания автохтонных народных масс, из-за гнета нерешенных вопросов о мире. Но не из-за тяготеющего над ними прошлого.

Это мы — древние греки, одряхлевшие греки. А они — те, прежние — были молодыми.

Мы не несем на себе печати прежнего ужаса — быть полностью уничтоженными нашествием с Севера и Востока, быть морально раздавленными и физически замученными собственными богами. Но мы несем на себе нечто иное — саднящую тоску по прежнему блеску молодого европейского духа, духа господства, духа познания. Мы несем в себе боль от знания о том, что будет за Античностью. Мы не можем философствовать на чистом месте, мы отягощены многими мудростями и многими печалями. Наша история длиннее, а потому у нас уже нет той дерзости, той легкости, той наглости, той свежести, которые бушевали тогда — на заре античного язычества.

Мы — дряхлые, с завистью смотрим на них, свежих, сильных и дерзких.