Часть вторая. Критика "Антихрупкости" (6)

Так почему же все-таки стоит прочесть эту книгу? Потому что в ней есть та искренность, которой так не хватает работам, посвященным двум главным темам Талеба: работе и жизни. Что сейчас пишут о работе? Как заработать миллиард на пивных крышках, в чем подражать наследникам миллиардеров (хотя ты сирота с ипотекой) – и как выйти из зоны комфорта (хотя ты ее еще не достиг). Что сейчас пишут о жизни? Почувствуй энергию космоса, радуйся солнцу, береги животных, люби себя какой ты есть, оттопырь чакры, открой сердце Иисусу, управляй вселенной из съемной квартиры. У Талеба же почти нет ни постыдной идеологии достиженства, ни позорной квази-философии нью-эйджа.

Его консерватизм – это не фантазии о древней духовности, а апология риска. Его идеал человека является полной противоположностью того, что обычно понимается под «традиционным человеком». Как рисуют людей прежних времен патентованные традиционалисты? У них доминирует духовность, созерцательность, презрение к материальному. У Талеба – строго наоборот. И это, как в известных мемах, «потрясающий ход»:

«Неуязвимость – даже антихрупкость – общества зависит от них [героев и храбрецов – М.В.]; если мы и добились чего-то, то лишь потому, что кто-то когда-то рисковал за нас. <…> Стоики считали, что благоразумие родственно храбрости – это храбрость, позволяющая нам сражаться с собственными порывами (согласно афоризму самого Публилия Сира, благоразумие есть храбрость полководца).

Исторически героизм эволюционировал, проявляясь как на гладиаторской арене, так и в области идей. В доантичный период героем Гомера был человек, наделенный отвагой вкупе с физической силой, потому что все явления тогда имели физическое измерение. <…> Наконец, родилась новая форма храбрости – храбрость сократика Платона, предельно точно определяющая современного человека: решимость защищать идею и с радостью принять смерть, невзирая на страх, просто из-за привилегии умереть за истину или же защищая некие ценности, – вот наивысшая честь. Никто из людей не обладает таким авторитетом, как два мыслителя, которые открыто и дерзко отдали жизнь за свои идеи, – два жителя Восточного Средиземноморья, грек и еврей. <…>

Мысли о будущем человечества расстраивают меня еще больше, когда за компьютером в вашингтонском пригороде я вижу «ботана», который прогуливается в Starbucks и магазин и обратно, может взорвать целый батальон где-нибудь далеко, скажем, в Пакистане, а потом пойти в спортзал покачаться (сравним его с рыцарем или самураем). Усиленное технологией малодушие идеально ложится в общую мозаику: общество хрупко, бал тут правят бесхребетные политики, призывники-уклонисты, страшащиеся избирательных участков, и любящие чушь журналисты. <…>

Получеловек (или, точнее, полуперсона) – это не тот, у кого нет своего мнения, а тот, кто не смеет его иметь.
Как доказал недавно великий историк Поль Вен, в гладиаторы шли вовсе не по принуждению – это легенда. По большей части гладиаторы были добровольцами, желавшими рискнуть жизнью и стать героями – или, проиграв, доказать самой большой толпе в мире, что они способны принять смерть достойно, не ежась от страха. <…>

Из античной культуры я вынес понятие «мегалопсихон» (из Аристотелевой этики), величественную концепцию, смененную позже «христианским смирением». На романские языки это слово не переводится, в арабском таких людей называют «шхм» – что можно перевести как «не ничтожный». Если вы рискуете и встречаете судьбу с достоинством, ничто не может сделать вас ничтожным; если вы не рискуете, ничто не сделает вас великим, вообще ничто на свете. И когда вы принимаете риск, оскорбления полулюдей (ничтожных людей, которые ничем не рискуют) схожи со звериным лаем: пес оскорбить не может.»