(она тогда в трудилась в ателье,
а я пристроил в фотомастерскую).
Я пробовал всучить сестру Илье.
Она не всучивалась ни в какую.
Илья ушёл в священники и там,
как хряк разъелся, как гиппопотам –
доныне исповедует народец,
наливку пьёт и садит огородец.

Он стал попом, как стукнул четвертак,
250 и служит, как педант, по типикону.
Живёт с Алёной – я надеюсь, так,
как не противно богу и закону –
чем сам я прихвастнуться не могу.
Но сам порок, гнездящийся в мозгу
я гневно отвергаю всей душою
и с ним борюсь, как с умственной паршою.

Семь лет отдав с Алёной житию,
я был ей верен – выношу за скобки
несостоявшуюся попадью.
260 Я ездил то и дело на раскопки,
куда она со мной сновала – та,
которая, отрекшись от креста,
тогда взяла себе в супруги тюрка.
Но наша с ней, пардон, миниатюрка

сказалась на Алёне. Зрел развод.
От недостатка норадреналина
я в дневнике писал такую вот
хреновину в манере Гёльдерлина:
«Я днесь нырнул в пучину талых вод,
270 А там, на берегу, конезавод,
И снега тальк, и куст отцветшей розы,
И всей природы вялые некрозы.

Я вспомнил час, как чахлые сыны
Седого Рима пухли от застолий,
А с Одера и Рейна шалуны
Напихивались кучно в Капитолий,
И дщери стоеросовых тупиц,
Квадриге Феба и её ступи́ц
давая импульс, хаяли Данаю,
280 пока германцы пёрли по Дунаю...».

Забыл, что дальше – памяти изъян
(мне всё же сорок девять, извините).
Но точно помню: в тексте был Траян,
а плюс к тому отлитая в граните
лихая фраза «пели най-най-най»,
с которой вновь срифмован был Дунай...
Такой вот эскапистской херотою
я занят был весною холостою,

когда Алёна хлопнула дверьми
290 (межкомнатной, а вслед за ней входною) –
весь год она была то ми-ми-ми,
то при сестре впадала в паранойю.
Бумаги подписали без грызни,
но вот Илья – возьми да прокляни.
И хоть перевернули мы страницу,
но я со стрессу угодил в больницу.

И там со мной опять была сестра –
но только медицинская... «Комедья»!
Бесячий фарс, бесовская игра –
300 нет связных слов, одни лишь междометья.
Она была со мною так добра –
сидела возле моего одра,
а встав, и час, и два, и три стояла,
с заботой поправляя одеяло.

Мы брачевались. Отдавая дань
её любви, я всё же без восторга
к ней возвращаюсь мыслью. Иордань...
Трагично, да... Но дочери парторга –
ей – в юности хотелось женихов
310 влиятельных, но папочка с верхов
слетел со всем своим эсесесером
и кончил психоневродиспансером.

Так был упущен шанс на брак и блат –
по крайней мере, в прежних габаритах.
С трудом надевши сестринский халат,
в мечтаниях о бывших фаворитах,
она зачем-то влезла на меня
и потащила в загс, не временя.
Увы, неконгруэнтность притязаний
320 у ней была, пожалуй, несказанней,