205

Магический пантеизм Кублановского. В русской несоветской (эмигрантской и диссидентской) поэзии был распространен любопытный синтаксический прием: предложения как бы не имели подлежащих (либо же таковые менялись от строки к строке). В стихотворениях этого жанра не было смыслового центра. Предпочтение отдавалось безличным глаголам. Ярчайший пример подобного стиля – поэзия Юрия Михайловича Кублановского (1947). Чтобы понять, что именно находится в фокусе внимания поэта, нужно по несколько раз перечитывать строфу.

Я совсем не поклонник такого способа организации поэтического текста, но Кублановский – тот случай, когда я вынужден удариться в пафос: это маг, умеющий писать нечеловеческим образом. Не в том смысле, что его стихи божественно хороши – речь о том, что людям не свойственно так думать и излагать мысли. Ю. М. владеет непостижимой техникой – писать ни о чем и ни о ком (в 90% его текстов нет ни героя, ни действия), но так, что у читателя возникает ощущение обоженности каждого слова. У меня есть претензии к «безличной» поэзии, но не могу не признать, что Кублановский – гений, хакнувший русский язык. Я не понимаю, как он творит свое колдунство (стилизоваться можно и под него, но это будет лишь копирование формы, а он замечателен мироощущением, а не техникой стихосложения).

Ну вот, например, первый фрагмент триптиха «Византия»:

«Не по тулову вазы бежит голенастый
ободряемый гончими мим.
Просто волны смывают с уже безучастной
Византии оливковый грим.
Ту, которую исподволь Отче приблизил,
на глазах от души покарал.
И блазнит язычками коралловой слизи
у подножия скал
поджимающий крылья могильник эриний,
по-над толщей морской
донимавших хвою Константиновых пиний
и елениных кедров тоской...»

«О чем эта строфа? Какой предмет является центральным? Ответ обоснуйте». Поначалу такая поэтика раздражает – и только потом проникаешься ее медитативными вайбами. Кублановский не облегчает тебе задачи – это тоже подбешивает. Но важно сказать, что у Ю. М. нет задачи играть с читателем – он совсем не по части всяких там литсмехуечков. Иногда разгадки кроются в названии – «В марте 1965» начинается так, что не сразу соображаешь, кто есть Никита Лысый, но на помощь приходит означенная дата:

«Еще стволы морозцем лачило
в лжебелокаменнодвуликой,
а уж капель грачей дурачила
и отливала голубикой.
По площадям блестели отмели,
еще не кончились занятья,
еще дельцы сердец не отняли
у храмин и хором Зарядья.
Лишь за зубцами в дымке рисовой
подложно золотили главы
и в отруби Никите Лысому
не смели подмешать отравы,
дозволив корешу опальному
в удушливом хлеву эпохи
потыкаться по-погребальному
в последние живые крохи».

Кублановский интересен тем, что у него вообще нет разделения на пейзажную, любовную и патриотическую тематику (к слову, взгляды у него более чем адекватные – прорусские, антилиберальные и антисоветские). Все его творчество синкретично и пантеистично. Прекрасно сказал об этом Бродский:

«Это поэт, способный говорить о государственной истории как лирик и о личном смятении тоном гражданина. Его техническая оснащенность изумительна. Кублановский обладает, пожалуй, самым насыщенным словарем после Пастернака».

Вот, как пример единства двух планов, начало стихотворения, написанного в эмиграции, – «Возвращения» (1986):

«В уксусе пламя жемчужное
– солнце варяжское, вьюжное
в пору затмения.
Площадь с трусящей волчицею.
И над безлюдной столицею
райское пение».

Концовка:

«Стекла с крупицами.
Кладбище с птицами
за снегопадом
с ветками липкими,
тропами скрипкими.
Родина рядом».

Кублановского любил не только Бродский, но и во многом перпендикулярный ему Солженицын:

«Поэзии Кублановского свойственны упругость стиха, смелость метафор, живейшее ощущение русского языка, интимная сродненность с историей и неуходящее ощущение Бога над нами».

Очень хорошо и очень точно – я бы только заменил «Бога над нами» на «Бога повсюду». Тогда стало бы ясным, почему в его стихах нет героя и действия – у него бог будто пришел в мир и упокоился. Ему-то Ю. М. и посвящает свои пантеофильские акафисты.